# Шпаги и шестеренки [антология]

Владимир Аренев, Вероника Батхен, Вера Викторовна Камша, Сергей Николаевич Раткевич, Владимир Свержин, Элеонора Генриховна Раткевич, Роман Валерьевич Злотников, Майк Гелприн, Дарья Николаевна Зарубина, Грэй Ф Грин, Дмитрий Олегович Силлов, Антон Тудаков, Олег Кудрин, Вячеслав Бакулин, Александр Карлович Золотько, Владимир Казимирович Венгловский, Эйлин О'Коннор

Лондонский туман по-прежнему холоден и густ. В нем одинаково легко тонут дворцы и трущобы, горести и радости, слова любви и призывы о помощи. Чей силуэт промелькнул в тусклом свете газовых фонарей – гениального механика или благородного вора? Обнищавшего дворянина или богатого призрака? Человека со стальной рукой или куклы с человеческим сердцем? А может, это просто неугомонный инспектор Скотланд-Ярда охотится на инопланетян, обосновавшихся по адресу: Бейкер-стрит, 221Б? В столице Империи и среди африканского вельда, на просторах Черного моря и в снегах Санкт-Петербурга, в затерянных гротах и океанских глубинах ни на миг не прекращается извечное противостояние: традиции против прогресса, новаторство против архаики, шпаги против шестеренок. Элегантно! Эксцентрично! Эпохально! Увы, о том, кто победит, вряд ли напишут в «Таймс»…

# Шпаги и шестеренки (сборник)

© В. Бакулин, Л. Демина, составление, 2015

© Коллектив авторов, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

## Владимир Венгловский. Дети луны и тумана

> «В день летнего солнцестояния почетные члены клуба Механиков сэр Джон Редмонд и сэр Эван Броуди совершат повторное испытание сконструированной ими машины пространства. Первое, как помнят наши читатели, в прошлом году завершилось катастрофой – взорвался паровой котел. Тела смелых механиков были восстановлены за счет клуба.

> «Сочетание механики и алхимии творит чудеса, – заявляют изобретатели. – Сегодня мы сможем проложить путь в иные миры и расширим границы Британской империи! Слава королеве!»

> «Таймс», Лондон, 1895 г.

* * *

Ночь превращает Город в загадку. Пронизанная туманом мгла расползается по подворотням, вспыхивают газовые фонари, подмигивают огнями закрывающиеся окна. Улицы, столь оживленные днем, пустеют, отдавая власть в Городе шуршащим дубовым листьям. Листья сыплются безостановочно, будто их целыми охапками сбрасывают с зависшего над Городом дирижабля. Гонимые ветром, они разлетаются по каменным мостовым, цепляются за железные паутины оград, укрывают коричневыми лоскутами паровые дилижансы. Плывут игрушечными корабликами по темной воде Грейт-Уз.

Я люблю стоять на старом мосту, ведущем за город. Восточная часть Города, уже давно ставшая моей тюрьмой, светится россыпью звезд. На западе возвышаются черные остовы горелых кварталов. Впереди, за мостом, туманная неизвестность. В ночной тишине ветер шелестит среди дубовой рощи, до которой мне никогда не добраться.

Но кроме рощи я вижу залитую лунным светом туманную дорогу. Я знаю, что в действительности ее нет, что это лишь мираж иного мира, едва заметный, но таинственно-прекрасный, который, не переставая, зовет меня к себе.

– Тебе тоже нравится это место.

Добрый Малый Робин подошел как всегда неслышно. Только что мост был пуст, и вот уже закутанная в старомодный зеленый плащ фигура с шутовским колпаком на голове стоит у меня за спиной.

– Словно мир разделен надвое: добро и зло, ночь и день, – продолжил Робин, подойдя ближе и перегнувшись через каменные перила. – Нарушь хрупкое равновесие – и всё изменится, никогда не будет прежним. Так же, как вы изменили свой старый мир. Так же, как ты хотел изменить этот.

– В том мире я бы спас Элизабет.

– Спас? Или запер бы за шестеренками и электрическими проводами? – Робин смахнул с перил дубовый лист и тот, кружась, опустился в воду. – Я видел, как она уходила по лунной дороге, но, к своему удивлению, снова встретил ее этим вечером среди сгоревших домов.

– Не может быть, – сказал я и повторил: – Не может быть. Бетти умерла. Похоронена в фамильном склепе. Ее больше нет.

– Ты не веришь мне, человек? Тогда защищайся!

Робин выхватил из-под плаща шпагу. Гарду блеснувшего холодным лунным светом клинка обвивала вечнозеленая ветвь. Каждый раз, когда мы фехтовали с Робином, мне казалось, что ветвь выглядит по-другому, отображая настроение владельца шпаги. В этот раз она ощетинилась шипами терновника.

Я увернулся от выпада, выхватил клинок из своей трости, парировал следующий удар. В правой руке – шпага, в левой – ножны, в которые превратилась часть трости. При определенной сноровке они могут послужить дубинкой. Робин сражался, намотав длинный плащ на левую руку. Его школа фехтования была странной. Он подпрыгивал, словно кузнечик, казалось, даже зависал в воздухе, нападал неожиданно, не так, как фехтуют люди, рисковал и открывался, чтобы провести красивый прием. Но в то же время был неуязвим. Мы фехтовали, а мысли о Бетти не давали мне сосредоточиться. Плащ Робина дрожал перед глазами, превращал противника в зеленое размытое пятно.

Я не мог верить шуту Оберона, славившемуся своими выходками. Не должен был верить. Народу луны и тумана, шутникам и моим тюремщикам, вообще нельзя доверять. Но игнорировать слова Доброго Малого я не мог.

Мы не были с ним друзьями – ведь нельзя дружить с рекой или деревом, силы природы живут сами по себе. Но с недавних пор ему нравилось гулять вместе со мной. Он являлся незваным и пропадал, не прощаясь. Может быть, Робину просто не хватало собеседников среди людей, и он не хотел упускать возможность поболтать с человеком, который мог его видеть.

Выпад, парирование! Звон клинков! Робин фехтовал с нечеловеческой быстротой. Мне казалось, что он может легко проткнуть меня шпагой, но пока ни один из его выпадов не достиг цели. Зато я нанес меткий удар. Разрезанный плащ Робина затрепетал на его руке двумя зелеными лоскутами. Робин отпрянул.

– Ты славно фехтуешь, Джон! – Он опустил шпагу. – Твои механизмы дают тебе хорошую быстроту и реакцию.

Я тоже опустил оружие и шагнул к Робину.

– Но не добавляют тебе хитрости! – Робин резко взмахнул шпагой, метя мне в лицо.

Увернуться или парировать выпад я не успел, клинок оставил на лбу царапину и разрезал ремешок монокуляра. Прибор слетел с головы, звякнул о камни.

– Никогда не доверяй противнику, – засмеялся Робин.

Теперь я его не видел, и смех, казалось, доносился отовсюду. Я взмахнул шпагой, стараясь задеть невидимку, но это было бесполезно. Шут Оберона наслаждался положением.

– Никогда не верь детям луны и тумана. Верь только себе!

Острие его шпаги укололо меня в правую руку, я выронил оружие. Наотмашь взмахнул ножнами, отгоняя противника, пригнулся, надеясь поднять монокуляр, но Робин отбросил его в сторону.

– Ты слаб, сэр Джон. Твои механизмы тебе не помогут!

Я вскинул руку на голос, на смех своего тюремщика. Громко щелкнула пружина спрятанного в рукаве самострела, и тяжелая железная стрела просвистела в воздухе. Послышался вскрик. Будто наткнувшись на что-то, стрела остановилась, а затем медленно опустилась к мосту.

– Дурак! – прошипел Робин.

Я подобрал монокуляр, по стеклу которого теперь пробежала трещина, и прижал к глазу.

– Глупец! – Шут Оберона бился на камнях, как раненый пестрый зимородок.

Из его груди торчала стрела. Я бросился к Робину, склонился, приложил к ране носовой платок, вмиг окрасившийся кровью. Казалось, что за нами наблюдают тысячи лиц. Они скрывались в ветре и воде, прятались среди темноты. Над далеким лесом поднимались черные великаны.

– Сейчас, потерпи, – бормотал я.

Рана, пробившая сердце, смертельна. Там, в своем мире, я мог бы заменить сердце на механический насос, кровь вновь побежала бы по сосудам Робина, но что я могу здесь? Только создавать заводные карусели и игрушки на потеху публике, поднимать желающих на дирижабль – пародию на огромные воздушные корабли моего мира, и конструировать паровые дилижансы, которые развалятся, едва пересекут черту Города.

– Славно я тебя напугал, человек, – вдруг улыбнулся Робин.

Он сел, выдернул стрелу из груди, отбросил в сторону. Она покатилась по камням и с всплеском упала в воду.

– Хорошая шутка, – сказал Робин, но его лицо было неестественно бледным.

Он протянул мне руку. Я отвернулся, поднял шпагу, выпрямился и спрятал оружие в трость.

– Да ладно тебе, Джон, – улыбнулся Робин. – Подумаешь, эка невидаль, в который раз меня уже убивают. Шута Оберона не подстрелить, словно куропатку. И вообще нам с тобой не привыкать к смерти.

Я отряхнул пальто.

– Ты шутил насчет Бетти?

– Нет, сэр Джон, я был совершенно серьезен. Я видел Элизабет сегодня на рассвете. Она шла в то время, когда утреннее солнце встретилось на небе с луной, и еще сверкали последние звезды, но Элизабет не замечала этой красоты. Ее глаза были пусты, а шаги, как у куклы-марионетки, которую дергают за ниточки.

– Она шла в глубь горелых кварталов?

– Возможно, – пожал плечами Робин. – Я не следил – мне было не до этого – меня ждала прекрасная Оливия, чьи крылья тонки, как ветер, а тело обольстительно, как июльская роза. И – да, Элизабет ни капельки не изменилась, будто не прошло шести лет, во время которых ты в одиночестве блуждаешь ночными улицами, хотя вокруг столько красивых женщин.

– Я должен ее найти.

– Как хочешь, – пожал плечами Робин и спрыгнул с моста во тьму.

Всплеска воды я так и не услышал.

* * *

Особняк достался мне после свадьбы с Бетти. Это был ее фамильный дом: большой, могучий, словно вросший корнями в Город, он непоколебимо стоял с момента своего основания сэром Ольмером – пра-пра-прадедушкой Элизабет и, казалось, простоит здесь еще не одну тысячу лет. С множеством комнат и просторными мастерскими в подвалах – владениями Маккензи. Именно во дворе этой усадьбы мы оказались, когда сломалась наша машина пространства. Элизабет увидела нас первой.

Помню испуг в ее глазах и белое платье, залитое чаем, – от неожиданности Бетти выплеснула на себя содержимое чашки.

– Хотите чаю, джентльмены? – спросила она, когда мы выбрались из машины, которая ухала и плевалась паром, как металлический зверь. У колес извивался оторванный хвост с костяными шипами. Он медленно таял в воздухе, оставляя после себя росу на траве.

Восстановить нашу машину мы так и не смогли. Она упорно отказывалась работать. Эфир не хотел охлаждаться в змеевике. Когда решалась эта проблема, отказывал паровой котел, и Маккензи, ругаясь на древнеирландском, нырял в его недра. Наконец, когда котел начинал кашлять и выпускать клубы пара, обнаруживалось, что сбились настройки вычислительной машины, и нужно вновь проводить калибровку. После опять не работала система подачи эфира.

Маккензи, мой слуга и мой друг, третий член нашей команды, пытается починить машину до сих пор.

Город покинуть мы не смогли. Стоит пересечь невидимую черту, как паровые котлы перестают работать, механические дилижансы останавливаются, а дирижабли падают. Наши механизированные тела распадаются на отдельные детали.

Раз за разом я восстанавливал Эвана после каждой его неудачной попытки бежать из Города. Эван – лучший механик, которого я знаю. Вместе с ним мы сконструировали машину пространства. Но порой он бывает таким упрямым!

«Сегодня обязательно получится», – говорил он с сумасшедшим блеском в глазах.

«В этот раз я точно пойму, что нас не пускает».

Заброшенная мастерская, где Эван делал часы, что заводились сами по себе и выпускали летать по комнатам механических кукушек. Боль и отчаянье. Груда окровавленной плоти и механизмов, которые носят порядковые номера Эвана Броуди. Снова боль и отчаянье, и новые попытки уйти, ставшие навязчивой идеей.

В поисках виновников наших неудач, мой компаньон ополчился на весь Город, теперь его называют Безумным Часовщиком. Редко кто отважится зайти в горелые кварталы, в которых он обосновался. Говорят, что скоро должны прислать военный отряд, чтобы выкурить его оттуда.

Я смирился. Тихая жизнь семьянина в провинциальном городке, механические игрушки и паровые экипажи, передвигающиеся в пределах Города, карусели по праздникам – маленькая индустриальная революция в замкнутом пространстве.

Через три года супружеской жизни Элизабет умерла от туберкулеза, а я не смог ее спасти.

– Доброй ночи, сэр! – вышел мне навстречу Маккензи с перевязанной рукой, на его плече сидел Гарольд. – Или уже утро? Вам нужно брать меня с собой, не ровен час, ваши ночные прогулки могут плачевно закончиться. У вас лоб поцарапан.

– Гар-р-рольд! – прокаркал механический ворон и растрепал клювом рыжие кудри Маккензи. – Гар-р-рольд! Др-р-раконы справа!

– Не беспокойся, Маккензи, – сказал я, стирая со лба кровь. – Что у тебя с рукой?

– Снова змеевик соскочил, забери его баньши! – ухмыльнулся Маккензи. – Удивлен, как мы с нашей старушкой еще не доконали друг друга.

– Падаем! – заорал Гарольд. – Пр-р-риборы! Пр-р-риборы! Др-р-раконы справа!

В голову птицы прочно въелся момент катастрофы.

– Собирайся, – сказал я Маккензи. – Возьми с собой тот маленький домкрат, удобный для переноски.

– Прямо сейчас? – спросил Маккензи.

– Да.

– Хорошо.

Маккензи подхватил свой ящичек с инструментами. Я заметил, как он спрятал под куртку револьвер.

– На всякий случай, – пояснил он, заметив мой взгляд. – По ночам нынче опасно ходить, забери его баньши. Поедем на дилижансе, сэр?

– Нет, не стоит привлекать лишнее внимание.

Мы вышли в ночь. До кладбища было идти несколько кварталов. На брусчатой мостовой колыхались круги света от газовых фонарей. Сухие листья падали под ноги и вновь взмывали к светильникам стаями мертвых бабочек. По хорошо знакомой улице можно идти с закрытыми глазами, в любой момент зная, где ты сейчас находишься, и что скрывается за каждой дверью.

Возле наклоненного фонаря прочные дубовые двери алхимической лавки старика Ллойда. По сравнению с моим прошлым миром, здешняя алхимия – детские потуги сотворить что-то нужное. Здесь не происходит реакция кристаллизации света, здесь с помощью алхимических рун нельзя привязать человеческую сущность к механизмам.

Дальше – резные двери булочной мадам Баттерфляй. Бетти очень любила ее сдобу, но переживала из-за того, что может излишне поправиться. На углу двенадцатой и десятой-стрит, как обычно, дежурит Джеймс Тенн, втягивает голову в плечи, словно нахохлившийся воробей.

– Ветрено сегодня, сэр! – поприветствовал меня полисмен, отдавая честь. – Куда вы ночью?

– По делам, Джеймс.

– Следите за пауками, вечером одного видели в табачном переулке.

– Мы будем очень осторожны. Счастливого дежурства.

Когда показалась кладбищенская ограда, на луну наползло вуалью полупрозрачное облако. Часы на ратуше – творение Эвана – пробили три раза.

– Др-р-раконы! – оглушительно закричал Гарольд, за что получил от Маккензи по клюву.

– Сэр, – обратился Маккензи ко мне, приглаживая рыжие кудри, – не нравится мне всё это. Может, скажете, куда и зачем мы идем? От этого места бросает в дрожь, забери его баньши! Говорят, что именно в таких местах можно встретить лунный народец.

Я, не останавливаясь, шел дальше.

– Сэр, вы верите в лунный народец? – догнал меня Маккензи.

Я неопределенно пожал плечами, открывая скрипнувшие ворота.

– Я не верю, но говорят… Сэр, вы только не смейтесь, но говорят, что это они не выпускают нас из Города. Не хотят, чтобы мы меняли этот мир. И еще говорят, что лунный народ обитает на границе между мирами живых и мертвых. Через их земли ведет лунная дорога, по которой уходят души умерших. Вы верите в эти сказки, сэр? Нет? А вот Часовщик, то есть, простите, сэр Броуди, верит. Все эти его пауки… Ваш друг объявил войну лунному народцу. Его механизмы ползают по Городу и ищут, ищут…

– Помолчи, – бросил я.

– Но, сэр, – продолжил шепотом Маккензи, – вы говорили, что драконы, напавшие на нас во время путешествия, это только игры нашего сознания. Что лунная дорога, которая чудится умирающим, – это лишь галлюцинации. Но мне всё больше вспоминается, что наша машина двигалась по ней… По лунной дороге на границе миров. И нас не пустили. Нас оставили в живых, но теперь не выпускают из Города.

– Мы давно умерли, Маккензи, или ты забыл? Мы существуем благодаря науке, и ей должны верить.

– Помню. – Маккензи поднял левую руку и посмотрел на вытатуированный ниже запястья номер, который присваивался восстановленным.

Все наши детали именные.

На ветке раскидистого дуба возле фамильного склепа Элизабет сидел Добрый Малый Робин и покачивал ногой.

– Вот и вы! – поприветствовал он нас, спрыгивая на землю. – Я уже устал ждать.

– Сэр, еще говорят, что лунный народец видят только мертвые, – не унимался Маккензи. Когда ему было не по себе, он начинал излишне болтать. – А Часовщик считает, что их можно увидеть с помощью оптических приборов… Если правильно настроить, забери его баньши. Как думаете, сэр, это всё сказки?

Я посмотрел на улыбающееся лицо Робина и сказал:

– Наверное. Иди за мной.

Мы вошли в склеп. Возле саркофага Элизабет стоял букет засохших осенних хризантем, который я принес на прошлой неделе.

– Открой крышку, – приказал я Маккензи.

– Сэр, вы точно уверены, что это необходимо? Не надо, сэр, пожалуйста.

Казалось, что Маккензи готов расплакаться.

Я сам установил домкрат и с помощью Маккензи отодвинул тяжелую каменную плиту. Саркофаг был пуст. Тело Элизабет исчезло.

– Опускай, – приказал я и вышел на свежий воздух.

Сквозь ветви дуба светила луна, среди надгробий блуждали лунные зайчики.

– Убедился? – спросил Робин. – Что теперь будешь делать?

– Маккензи! – прокричал я.

Голос сорвался, я прокашлялся и уже спокойно сказал вышедшему следом за мной слуге:

– Мы идем в горелые кварталы. Искать Бетти.

* * *

– Сэр, вы думаете, что Бетти, простите, миссис Элизабет, восстановил Часовщик? – спросил Маккензи, когда мы подходили к горелым кварталам. – То есть, пытался восстановить. Наверное, он не хотел верить, что здесь это не получится. Просто чудо, сэр, что мы продолжаем с вами жить.

– Замолчи, – сказал я.

– Он должен был давно похитить ее тело. С самых похорон, забери его баньши!

– Ты можешь заткнуться! – Я остановился и закрыл глаза.

Ночь, завладевшая Городом, успокаивала. Я чувствовал ее ритм, ее дыхание, словно всё окружающее было единым механизмом. Где-то цокали невидимые шестеренки, будто накручивая пружину ночи. Позади, на грани сна и яви, виднелась фигура Робина.

– Простите, сэр, – прошептал Маккензи.

– Это ты меня извини, – сказал я, открывая глаза и глубоко вдыхая холодный ночной воздух. – Идем, время не ждет. Как ты думаешь, зачем он это сделал?

– Кто?

– Эван.

– Не знаю, сэр. Наверное, хотел обрадовать вас. Или доказать самому себе, что способен… Что и здесь можно, если очень захотеть. А скорее всего…

– Что?

– Думаю, что он был влюблен в миссис Элизабет, но она выбрала вас.

Я остановился.

– Это правда?

Маккензи опустил взгляд.

– Только слепой этого мог не заметить. Простите, сэр. В миссис Элизабет трудно было не влюбиться.

Он обогнал меня и пошел в темноту. Последний фонарь дрожал слабым огоньком посреди улицы. Дальше начинались горелые кварталы. Невидимая пружина ночи продолжала закручиваться, щелкали ее механизмы.

– Берегитесь, сэр! – Маккензи оттолкнул меня и выхватил револьвер.

Гарольд, громко хлопая крыльями, сорвался с его плеча и скрылся в темноте.

Выстрел прозвучал едва слышно, от глушителя на стволе револьвера Маккензи отлетело облачко пепла, и разрывная пуля попала в выползшего из темноты паука. Бэмц! – металлический панцирь лопнул, его словно вскрыло изнутри, во все стороны брызнули осколки. Меня чиркнуло по щеке. Зазвенело и посыпалось фонарное стекло. Паука приподняло над землей и швырнуло обратно. Оторванная клешня полетела мне под ноги.

– Вы ранены? – вскрикнул Маккензи.

– Ерунда.

Лапы паука шевелились. Механизм Безумного Часовщика пытался подняться, из дыры в его раскуроченном панцире с шипением выходил пар.

– Осторожнее, сэр, он может взорваться!

Творения Эвана можно было встретить повсюду. Они ползали по улицам, забирались в дома, пугая народ. По слухам, убивали тех, кто пытался им мешать, хотя людская молва любит всё приукрасить. Не думаю, что это правда. Вычислители пауков были настроены лишь на одну задачу. Говорят, что в глубине горелых кварталов Безумный Часовщик создает всё новые и новые механизмы. Разные: большие и маленькие, высокие, шагающие над домами на длинных ходулях, и приземистые, ползущие металлическими гусеницами. Все они ищут лунный народец.

Где-то среди давно сгоревших во время Большого пожара домов, бродит моя Бетти. Вернее, лишь ее отражение, несущее маленькую частицу души, которую смог удержать сумасшедший механик.

Добрый Малый Робин подошел вплотную к механизму и наклонился, разглядывая его внутренности.

– Зачем? – спросил я у Маккензи. – Он не причинил бы нам вреда.

– Кто его знает, сэр? – пожал тот плечами. – Лучше не рисковать.

В это время на плечо Маккензи вернулся ворон.

– Бетти, – прокаркал он. – Бет-т-ти.

– Он ее видел! – вскрикнул Маккензи. – Идемте, быстрее!

И первый побежал дальше по улице.

– Сюда, сэр! – закричал он из темноты.

Пружина ночи стремительно распрямилась.

Они шли среди остовов домов – Бетти и Безумный Часовщик. Бездушная кукла и чудовище, не похожее на моего друга. Эван стоял на трех конечностях, словно обезьяна, состоящая из переплетения металлических пластин и механизмов. Своей единственной человеческой рукой он сжимал ладонь Элизабет. Вторая маленькая рука-клешня держала фонарь.

– Отпусти ее! – вскрикнул Маккензи, поднимая револьвер.

Сквозь повязку на его правой руке проступило пятно крови.

– Нет! – закричал я, бросаясь к Маккензи.

Не добежать, не успеть – слишком далеко.

– Остановись!

Выстрел! Глушитель разорвался облаком пыли и дыма. Безумного Часовщика швырнуло на землю. Мне казалось, что он падал медленно, роняя части своих доспехов. Под ними почти не осталось человеческого тела. Кровью истекал сам металл.

– Нет!

Я подбежал к упавшему Эвану.

– Бетти, – сказал он.

Голос доносился словно из металлической коробки – глухой и далекий.

– У нее… в руке… Маккензи…

Что-то щелкнуло, и Эван затих.

Бетти медленно подняла руку. Я подставил ладонь, и она опустила в нее шестеренку. Я поднес деталь к глазам и, нахмурившись, посмотрел на Маккензи.

– На шестеренке твой номер, – медленно сказал я.

Маккензи, не опуская револьвер, шагнул назад.

– Она из твоей руки. Где ты поранил руку? – Я шел на него, и Маккензи пятился.

– Не подходите, сэр!

– Бетти поранила тебе руку, вырвала из нее шестеренку. Это значит, что ты врал мне с самого начала. Это ты пытался восстановить мою жену. Ты держал ее в плену. В моем доме. Может быть ты даже… Она сбежала и искала спасения. Искала меня или Эвана.

– Не подходите! Назад!

Я вскинул руку с заряженным самострелом. Сидящий на плече Маккензи Гарольд бросился вперед, и стрела, предназначавшаяся моему слуге, пробила его тело. Маккензи спустил курок. Глушителя уже не было, и выстрел прозвучал очень громко вместе с болью в моей разрывающейся груди. Кажется, закричала Бетти.

Я лежал на дороге, чувствовал щекой шершавые камни, среди которых кровь смешивалась с машинным маслом. На землю опускался черный пепел. Я повернул голову.

– Простите, сэр.

Маккензи стоял надо мной, направленный мне в лицо револьвер дрожал в его руках.

– Простите.

За спиной Маккензи возник Добрый Малый Робин и перерезал ему горло шпагой.

– Вставай, сэр Джон, – сказал он мне, протягивая руку.

На этот раз я подал ему свою. Поднялся, стараясь не смотреть на дыру в своей груди, из которой торчали ошметки деталей. Где-то в глубине билось живое сердце.

Я взял Бетти за руку. Она безропотно позволила это сделать и немигающе смотрела на меня. Или сквозь меня.

– Джон, – сказала она, почти не шевеля губами.

Робин подошел к мертвому Эвану. Гибкая ветвь на его шпаге расцвела красной розой. Робин сорвал ее и уронил на тело Безумного Часовщика. Затем обернулся ко мне.

– Ты проведешь нас? – спросил я.

Робин кивнул.

Мы пошли к мосту через Грейт-Уз. Я держал Бетти за руку, и она послушно шла за мной. Как заводная кукла. Небо над Городом посветлело, но это был ложный рассвет, и вскоре снова наступила темнота.

Под мостом шевелился туман. В Городе один за другим гасли огоньки фонарей. Предрассветная луна освещала призрачную дорогу, которую я увидел очень ясно. Будто проецируемая камерой-обскурой, она выглядела миражем, сотканным из тумана и лунного света. Выходила из иных миров и вела в неведомые пространства.

– Что там, Робин? – спросил я.

– Это может узнать лишь каждый для себя, – пожал он плечами.

– Спасибо, – сказал я.

– За что? – спросил шут Оберона.

Мне показалось, что далеко-далеко на лунной дороге стоит женщина в белом платье и машет мне рукой.

– Прощай, – сказал я и, держа Бетти за руку, шагнул за черту Города.

Мы уходили по лунной дороге, и наши тела остались на мосту через Грейт-Уз грудами неподвижного металла.

## Грэй Ф. Грин. Песня для наследника. (Фрагмент романа-мозаики «Кетополис: Пляска с китами» в пересказе Ирины Серебровой)

Утро для Михельке, пока что единственного сына Михеля Третьего, начинается по сигналу хитроумных часов, собранных специально для наследника придворным механиком. Держава их морская, а потому часы изображают океанское дно, населенное разными тварями. Малышом Михельке мог долго стоять, наблюдая за движением сделанных в виде морских коньков стрелок: от затонувшего пиратского корабля до огромной раковины с жемчужиной. Каждые три часа, кроме ночи, наверху открывается крышечка, откуда появляется кит, выкидывает жестяной фонтан и трубит. Раньше это казалось веселым колдовством, нынче стало неизменным сигналом к рутинным делам.

В шесть утра – подъем. Если Михельке не встает сам, то его поднимает лейб-медик, доктор Вандермеер. Седой и ловкий, пахнущий лакрицей, он слушает дыхание, считает пульс, заглядывает в рот и уши, а дважды в неделю – измеряет рост. После чего уходит, унося, как приз, свеженаполненный ночной горшок. В прошлом году Михельке мог еще лечь обратно в постель и досмотреть самые сладкие утренние сны, но теперь – не то, ему уж исполнилось восемь лет и спрос с него, как со взрослого. Поэтому в спальню наследника входит чопорный гувернер, мистер Джонс, и следит, чтобы мальчик заправил постель и отправился принимать холодную ванну.

Уступишь желанию «еще пять минуточек поспать» – будет наказание: четверть часа на мелкой гальке, на коленях, лицом к стене. Потому что король должен понимать, когда его долг выше его желаний.

Поэтому после противной холодной ванны следует утренний туалет: растертый жестким полотенцем Михельке одевается и с усилием расчесывает спутанные за ночь вьющиеся белокурые волосы. Приведя себя в порядок, возносит утреннюю молитву святому Ионе, покровителю моряков и главному защитнику страны. Затем обыкновенно остается немного свободного времени до завтрака, когда наследник может или повторить уроки, или почитать какую-то из стопки одобренных для него книг. Читать Михельке очень нравится, но он чаще выбирает повторить уроки, потому что о плохом уроке мистер Джонс вечером скажет папе. И тогда, вместо того, чтобы потрепать сына по кудрявой макушке, папа высечет ему руки розгами. Самыми лучшими вишневыми прутьями, специально для наследника доставленными морем, отмоченными за все время плавания в соленой океанской воде.

И плакать нельзя, или получишь добавки – надо терпеть: если ты король и имел неблагоразумие попасть впросак, получи, что тебе причитается, и не подавай вида, что страдаешь. «Ты будешь нести ответственность за целую страну, сын, и ты еще не представляешь, как это иногда бывает трудно и больно – привыкай».

В восемь утра – завтрак. После завтрака к Михельке может зайти мама, но в последнее время все чаще он идет к ней сам: мама неважно себя чувствует. У Михельке скоро должен появиться братик или сестренка, и вот у мамы сейчас большой круглый живот, из-за которого ей тяжело ходить. Мама кладет руку Михельке на свой живот, где под шелком и кружевами что-то движется, и улыбается; мальчик рад, что она чувствует себя счастливой, хоть и огорчается из-за того, что эта улыбка адресована не ему, а куда-то внутрь. Он видит маму всего по четверть часа утром и вечером, и хотел бы, чтобы она интересовалась им, а не своим животом, но наследнику не пристало обижаться на королеву…

В девять утра трубит часовой кит, и мистер Джонс впускает наставников для уроков. По утрам это словесность, отечественная и мировая история, история церкви с Законом Божиим и география. Михельке занимается усердно, но внутри себя ждет с нетерпением, когда кит протрубит о двенадцати часах и настанет перерыв на обед.

После обеда, к часу дня, приходят товарищи по играм. Их всего двое, и Михельке их не особенно любит. Это сын министра полиции, маленький и вечно сопливый, и племянник Канцлера. С ним вроде бы все в порядке, но Михельке почему-то кажется, что он хромает, как его дядя на знаменитой деревянной ноге; а когда он улыбается, то так похож на Канцлера с его злобной ухмылкой, что у наследника холодеет затылок. Играть с ними неинтересно: сын министра полиции все забывает и путает правила, обыграть его легко, но он тогда обижается и начинает реветь, за что гувернер корит Михельке. А племянник Канцлера, наоборот, мастер придумывать какие-то подлости, которые зовет уловками игры, так что его обойти почти невозможно. И то, и другое бывает очень обидно.

Других товарищей по играм Михельке не дают, хоть он и просил папу много раз. «Король не выбирает, с кем ему приходится иметь дело, сын. Тебе выпало родиться в королевской семье, и ты получил не только папу, маму и зависимую от тебя страну, но и свое ближайшее окружение. Нравятся они тебе или не нравятся, ты должен терпеть».

Поэтому часто бывает, что Михельке почти с облегчением дожидается трехчасового кита, зовущего к дневным урокам. Математика, естествознание, французский и немецкий языки. Наставники сменяют один другого, в шесть часов кит приглашает оторваться от учебников и перейти в зал гимнастики. В следующем году обещают добавить фехтование и даже верховую езду, о чем наследник уже мечтает: ему очень нравится один шотландский пони на конюшне. Лохматый, золотисто-рыжий и светлогривый, с такими же, как у самого Михельке, голубыми глазами. Михельке очень надеется, что папа не откажет подарить этого пони на День ангела. Но пока он только с завистью смотрит из окна гимнастического зала, как берейтор водит рыжего пони по кругу, то одного, а то и с каким-нибудь ребенком в седле.

Вернувшись с гимнастики, Михельке ужинает и оставшееся время может тратить по своему усмотрению: читать, смотреть в окно, играть в солдатики. В восемь часов приходит папа, справляется у наставника об итогах дня, затем общается с сыном и ровно через десять минут уходит. Михельке отправляется к маме, в ее душноватую, пахнущую пудрой и духами спальню. Прежде в это время она часто одевалась к балу, и наследник целовал королеве руку, тихонько трогая твердую тафту и скользкий сатин ее нарядов. Сейчас мама почти все время лежит, зато он может целовать ее нежную щеку, и даже замереть, уткнувшись в обычно недоступную ароматную ложбинку между шеей и плечом, пока мама прикасается губами к волосам Михельке. Так что, пожалуй, и в ее нынешнем положении есть кое-что хорошее.

После визита к маме остается только умыться, вознести вечерние молитвы – Деве Марии о маме и святому Ионе о стране – и с девятичасовым китом лечь спать. А в шесть утра кит протрубит новый, все такой же день. Выходных от учения нет: ведь у короля не будет возможности отдохнуть от своей страны, король с детства должен нести свое ежедневное бремя с терпением и достоинством.

Один только день в году бывает особенный: такой, которого Михельке ждет, как манны небесной. Самый лучший день, и он приближается.

День Большой Бойни, когда броненосный флот выходит в море – бить китов. Ужасные киты, грозящие благополучию страны, должны опять оказаться слабее, а флот вновь покажет свою мощь. Исходящее от китов зло отступает, и Кетополис из года в год торжествует в День Большой Бойни. В этот прекрасный, великолепный день церкви служат праздничные службы, горожане устраивают карнавал, а морские войска Его Величества проходят парадом.

Когда Михельке был маленьким, все для него ограничивалось торжественным ужином с великолепным тортом в виде кита, которого главный кондитер торжественно обливал какой-то жидкостью, поджигал, и кит загорался под радостные крики придворных. Его величество лично клал на тарелку сына кусочек окончившего гореть торта, который всегда бывал очень вкусным. Но в прошлом году праздник для Михельке не ограничился тортом: папа взял его с собой на парад: показать народу наследника и наследнику – народ.

Ах, какой это был день, какой день!.. Михельке навсегда запомнил серое предзимнее небо и серые бронированные бока королевской эскадры; это единственное, что было серым, а все остальное было ярким, праздничным! Красная ковровая дорожка раскинулась под ногами папы и Михельке, прямо к «Леди Кетонике» – огромному флагманскому броненосцу, идущему в первый боевой поход. Громко играли сияющие медью трубы оркестра, выстроились на палубах белыми рядами моряки, на берегу – синими рядами морская пехота. И папа шел и махал рукой в белой перчатке, и улыбался, а люди махали ему, и кидали цветы, и кричали что-то радостное тысячами глоток!

Следом за папой и Михельке шел Канцлер. Михельке не видел его, но даже сквозь приветственные крики слышал деревянную ногу: скрип-стук, скрип-стук. Однако это было ничего, ведь вокруг разливалось столько радости!

А потом перед ними с папой вырос боевой красавец и отдал честь. Крепкий, мощный, он стоял навытяжку и сиял белозубой улыбкой. Генерал Октавио Остенвольф, герой многих битв с атакующими город дикарями, защита и гордость Кетополиса!..

Серые, как зимнее небо и броня кораблей, глаза Остенвольфа встретились с голубыми глазами Михельке. Наследник понял, что стоит с восхищенно открытым ртом, словно глупый малыш, и смутился; но Остенвольф внезапно подмигнул ему и обратился к королю:

– Вы позволите, ваше величество?

Отстегнул кортик, встал на одно колено и вручил его Михельке. А потом – восторг такой, что чуть сердце не лопнуло!.. – крепко взял наследника, посадил его на плечо и встал. Михельке вознесся к серому небу, оказавшись выше всех, у всех над головами; выхватил кортик из ножен и взмахнул им!

– Урррааа!!! Урррурррурррааааа!!! – прокатилось от корабля к кораблю. Народ разразился криками радости, серое небо разорвали алые, синие и желтые огни фейерверков.

Михельке сидел на крепком, надежном плече генерала Остенвольфа и плакал от счастья, а все кричали ему, радовались ему, поддерживали его! Ах, как он хотел бы быть героем, как генерал Остенвольф – но ему выпала доля стать королем, как папа.

Гордый, Михельке глянул на папу, но папино лицо совсем не понравилось ему, и он, чтобы не портить счастливый миг, отвел взгляд. Но рядом с папой был Канцлер, и лицо Канцлера было еще хуже папиного. Настолько хуже, что улыбка сползла с губ Михельке, а рука с победно поднятым кортиком опустилась. Тут и Остенвольф снова встал на колено и бережно поставил наследника перед королем:

– Осмелюсь сказать, у вас прекрасный сын, ваше величество!

– Вольно, генерал, – махнул рукой папа.

Михельке боялся, что теперь будет какое-то наказание – очень уж странно смотрели на них с Остенвольфом папа и Канцлер. Но ничего так и не случилось, и теперь Михельке с дрожью предвкушения ждал парада и новой встречи с генералом. Сможет ли он снова поднять его на плече, ведь наследник за этот год порядочно подрос? И каждый скучный, одинаковый день приближал мальчика к большому, праздничному…

Шесть утра, протрубил кит. Михельке с неохотой встал, ожидая визита доктора Вандермеера. Тот отчего-то задерживался, не входил и мистер Джонс. Михельке на всякий случай подошел к окну, отодвинул, приплясывая на холодном полу, тяжелую портьеру. Во дворе была необычная суета: прислуга бегала туда и сюда, таскала какие-то вещи; что-то было не так.

За спиной открылась наконец дверь, но никто так и не вошел – заскрежетала вторая, редко открываемая створка. С пыхтением и топотом несколько слуг, рты которых отчего-то были замотаны тканью, протащили мимо удивленного Михельке чугунную ванну.

– А теперь прочь отсюда, быстро, быстро! – сурово распорядился доктор Вандермеер; Михельке, озадаченный всеми этими странностями, и не заметил его появления. – Несите теплую воду для наследника!

– Что происходит, мистер Джонс? – пискнул Михельке, увидев наконец гувернера. Тот, посмотрев неодобрительно на незаправленную постель, ответил чопорно:

– Во дворце чрезвычайная ситуация, ваше высочество. Если я понял верно, уроков у вас сегодня не будет. Доктор Вандермеер сейчас все нам объяснит.

– Я, а также мой коллега, второй лейб-медик Мюллер, должны оказать вам помощь, ваше высочество, – кивнул Вандермеер в сторону другого, средних лет доктора в круглых очках и с остроконечной бородкой. Он как-то заменял Вандермеера, когда тот сам был болен, припомнил Михельке. – В Кетополис пришла инфлюэнца, или русский катар – вероятно, привезли морем из Европы, где она бушует уже месяц. Тысячи погибших, страдают даже королевские династии: австрийский императорский двор потерял уже несколько членов. Вчера вечером заболевшие русским катаром обнаружились у нас во дворце.

Мистер Джонс схватился за сердце. Михельке пока не решил, страшно ему или интересно. Он заметил за спиной доктора Мюллера темноволосого мальчика, старше себя, уже подростка, который почему-то не вышел прочь из комнаты вместе со слугами. Мальчик поймал взгляд наследника и вдруг подмигнул ему.

Михельке недовольно нахмурился и отвел глаза. Что за непочтительность, да кто это вообще? Кто ему позволил входить в покои наследника, этому мальчишке?! Тем временем Вандермеер продолжал:

– Его величеством медицинскому корпусу двора поручено остановить распространение заразы, с особенным вниманием к здоровью королевской фамилии. Мое непосредственное внимание будет направлено на самих короля и королеву, а доктор Мюллер возьмет на себя заботу о его высочестве. Прежде всего, его высочество нужно изолировать, чтобы свести к минимуму риск заражения – все занятия отменяются. Это касается также и вас, мистер Джонс: чем реже вы будете входить к нему, только по крайней необходимости, тем больше вероятность уберечь его высочество от русского катара.

– А это зачем?! – мистер Джонс указал подбородком в сторону ванны. Седой доктор, заглядывая в открытый по обычному знаку рот наследника так пристально, словно надеялся сегодня отыскать там морской клад, пояснил:

– Мы уже изучили свежие новости от коллег о самых прогрессивных методах лечения. Ваше высочество, в целях профилактики вам придется пить хину и антипирин, а также проводить свое время в кровати, укрытым одеялом. Трижды в день – теплая ванна, со сменой всякий раз белья. Выходить в другие помещения крайне нежелательно.

– Но как же мне помогать ему? – совсем растерялся гувернер. Вандермеер, считающий пульс наследника, кивнул Мюллеру.

– Ваша очень важная помощь будет снаружи этого помещения, – любезно пояснил второй лейб-медик, перехватывая инициативу у занятого осмотром коллеги. – Вам предстоит следить за тем, чтобы его высочеству вовремя приносили еду и воду для купания, сменяли постель и забирали горшок, причем все входящие сюда слуги должны действовать очень быстро и быть в повязках на лице: вероятно, русский катар распространяется через кашель. На случай, если что-то понадобится его высочеству, я оставляю с ним своего сына Макса. Макс, представься его высочеству и мистеру Джонсу!

Черноволосый мальчик вышел вперед, полупоклонился в сторону Михельке и гувернера. Несмотря на почтительность жеста, лицо его было лукавым. В памяти Михельке всплыл фокусник, на представление которого несколько лет назад брала наследника мама: каждый раз перед тем, как извлечь из-под цилиндра голубя, а из-за пазухи кролика, фокусник делал точно такое же смешливо-загадочное выражение лица, как этот непонятный мальчик Макс.

– Дважды в день, утром и перед сном, сюда будет приходить доктор Вандермеер, раз в несколько часов – я. Все остальное время здесь будет мой сын. Макс будущий врач, он знает симптомы инфлюэнцы. И уже несколько дней, с тех пор как в Кетополисе стало известно о заболевших русским катаром, профилактически принимает хину с антипирином, – Макс, встретившись глазами с наследником, на этот раз изобразил мину, словно его тошнит. Видно, неприятное это дело, подумал Михельке грустно. – Мой сын будет помогать его высочеству по мере необходимости, передавать его сообщения, а если заметит неблагоприятные признаки – немедленно сообщит мне, чтобы мы вместо профилактики как можно скорее перешли к интенсивному лечению. Хоть мы и надеемся, что этого не понадобится, но безопасность наследника требует особенных мер, – закончил доктор Мюллер серьезно, поправив очки.

Макс снова подмигнул. Похоже, в ближайшие дни ему предстояло составить для Михельке все общение, заменив разом не только гувернера и учителей, но и сопливого полицайчика, и вредного канцлеренка. Быть может, не такая уж это и плохая замена, подумал Михельке и на этот раз не отвел взгляда.

Доктор Вандермеер, попрощавшись, вышел, а доктор Мюллер указал на ванну:

– Ну-с, ваше высочество! Мистер Джонс, прошу вас для первого раза помочь…

Гувернер хлопотливо и растерянно взялся стягивать с Михельке ночную рубашку.

– Я не маленький и переодеваюсь сам! – возмутился наследник.

– Ваше высочество, особые обстоятельства… – бормотал тот, дергая затрещавшую ткань.

Голого, бордового от неловкости и от боли из-за нечаянно выдранной гувернером пряди волос, Михельке отправили в ванну – слава святому Ионе, в отличие от обычного теплую. После короткого мытья Макс расторопно подал полотенце, которое тоже оказалось мягче обычного; в него наследник и завернулся, пока доктор Мюллер объяснял гувернеру:

– Ванна длится не более пяти минут, и перед помещением в нее наследника проверяйте температуру воды термометром – не менее тридцати шести и не более тридцати семи градусов по цельсиевой шкале. Сразу после ванны его высочество обтирается полотенцем, одевается в чистое белье и отправляется в постель. Смена белья всякий раз – тоже ваша забота, мистер Джонс.

Тот всплеснул руками и выбежал прочь. Доктор Мюллер, покачав головой, подобрал брошенную на пол ночную рубашку:

– Макс, будь любезен, напоминай мистеру Джонсу забирать использованное белье всякий раз, как он приносит новое – это важная часть профилактической гигиены. Позвольте откланяться, ваше высочество, я еще навещу вас сегодня.

Михельке, в одном полотенце, сел на кровать – казалось невероятным, что он сможет вновь зарыться в одеяло вместо того, чтобы погрузиться в учебники! Когда скрипнула дверь, мальчик уже был готов к тому, что войдет учитель словесности и выговорит ему – но вошел мистер Джонс. Расправив на ходу ворот свежей ночной рубашки, он тут же попытался продеть в него голову наследника, снова больно дернув за волосы.

– Я сам оденусь, мистер Джонс, да сам же! – вскрикнул Михельке.

– Инфлюэнца – очень заразная болезнь, господин, – вклинился Макс, – сейчас лучше всего никому не вступать в прямой контакт с наследником. Чтобы снизить риск заражения, в его покои заходить следует ненадолго, а заходя – стараться не кашлять, не чихать, не дыш… гм, – парнишка остановился, видно, поняв, что увлекся. Но мистер Джонс с таким ужасом отдернул руки и отскочил назад, что Михельке запутался в наполовину надетой рубашке.

– Простите, ваше высочество, я вас покидаю, чтобы распорядиться о завтраке, – дрожащим голосом сказал мистер Джонс, и за ним, панически скрипнув, захлопнулась дверь. Михельке, еще бившийся в кружевах чертовой ночной рубашки, услышал хихиканье – и, не выдержав, захихикал тоже. Захихикал, захрюкал, захохотал, пока не упал на кровать, как был, в сбившемся на голову белье. Это было очень необычное ощущение – смеяться вместе с кем-то. До сих пор такое случалось всего несколько раз – с мамой, понял Михельке. Да еще с генералом Остенвольфом на параде. Не так уж много у наследника поводов разделить с кем-то смех.

И Михельке обрадовался, что все так поворачивается – этот Макс, похоже, совсем неплохой мальчишка!

Завтрак, который принес тут же убежавший прочь слуга, оказался странным, как и все в этот день: несколько вареных яиц, пара апельсинов в яркой оранжевой кожуре и чай с сухарями. Повару словно некогда нынче готовить, подумал Михельке. Взял яйцо и выронил от удивления: оно было твердым.

Макс подмигнул опешившему наследнику, взял другое яйцо и стукнул им о край металлического подноса. По твердой кожуре пошли трещины, и мальчик ловко счистил поврежденную оболочку.

– Это скорлупа, ваше высочество, – сказал он, – наверное, ты никогда не видел скорлупы? То есть вы… Держи, – Макс, сияя улыбкой, протянул наследнику очищенное яйцо, и Михельке снова вспомнил давешнего фокусника. – Видимо, вас решили кормить пищей, у которой меньше вероятности подвергнуться заражению. Значит, придется чистить яйца и апельсины. Как думаешь, сухари хоть сладкие? Ой, извините, ваше высочество, все время путаюсь – вы мне кажетесь больше похожи на друга, чем на господина…

Друг?! Почему нет, подумал Михельке, откусывая яйцо и глядя на хрупающего сухариками Макса. Да, да, конечно, у короля не бывает друзей… Но он пока еще не король, а наследник. Да и вообще все сейчас не так, как всегда. Лучше, понял он с изумлением! Это вареное яйцо много лучше обычной сладкой молочной каши; сидеть в постели раздетым и есть прямо тут много лучше, чем корпеть над уроками; а общество Макса значительно приятнее, чем полицейчика и канцлеренка. И неужели нельзя себе позволить немножко дружбы, пока никто не видит и никто не знает?!

– Можешь звать меня на ты, – решился Михельке. Торопливо добавил: – Только когда нас никто не слышит, хорошо?

– Конечно, я все понимаю, – кивнул Макс. – Мне самому от отца попадет, если он услышит. Но ты мне как-то очень приглянулся, твое высочество. Я постараюсь быть тебе полезен. Следующие несколько дней для профилактики инфлюэнцы ты будешь находиться в постели. Хоть это и скучно, но это важно для твоего здоровья, а твое здоровье важно для всей страны.

– Ничего, я потерплю, – ответил Михельке. – Лежать в постели – не самое плохое занятие.

– Тем более, здесь буду я, чтобы следить за твоим самочувствием, составлять тебе компанию и приносить все, что нужно. Сейчас ты чего-нибудь хочешь? Горшок, игрушку, еще что-нибудь?

– Книжку, – попросил Михельке. – Вон из той стопки на столе. Там должна быть такая, «Принц и нищий», я ее сейчас читаю.

Свежее издание какого-то нового писателя из Северной Америки, Марка Твена, передал для королевской библиотеки их американский посол. Макс, отыскав нужную книжку, перелистал ее и хмыкнул:

– Совсем без картинок, только на обложке. А у меня дома есть графический роман с таким же названием, где картинок больше, чем слов. Интересно, там про одно и то же? Как один королевский сын поменялся местами с бедняком, похожим на него как две капли воды, и вот один остался во дворце, а второй наконец вырвался на волю…

– Похоже, да, – ответил Михельке. – С картинками, конечно, читать было бы интереснее. Но мне сейчас почти не дают книжки с картинками, только учебники. Говорят, я ведь уже не маленький.

– И я не маленький, – возразил Макс. – А графические романы очень люблю! Многие взрослые их любят, в основном они-то и покупают. Есть даже запрещенные графические романы – это же целая история, как их добывают!.. Ну, у нас-то дома их нет, – спохватился он, – так, от знакомых слышал… Но у меня графических романов много, и как по мне, они гораздо интереснее всех этих книжек без картинок! В другой раз захвачу для тебя несколько. Как тебе, кстати, «Принц и нищий»?

– Не верится мне в эту историю, – сказал честно Михельке. – Как такое возможно: просто взять и поменяться королевскому сыну с бедняком, да еще так, чтобы никто не заметил и не догадался? Во дворце за наследником постоянный надзор. Я только по ночам один остаюсь, да и то мистер Джонс за стенкой храпит. А так бы хотелось погулять одному по Кетополису, как простой мальчик, идти куда захочешь, заниматься чем хочешь…

– Ты знаешь, в Кето есть очень опасные места, куда никак нельзя ходить одному, – заметил Макс. – Разве только с надежным другом.

Михельке только собрался расспросить об этих опасных местах, как протрубил кит. Макс взглянул на часы и вздохнул:

– Пришло время нам с тобой пить антипирин и хину. Честно, это очень неприятно…

– Но я должен терпеть, потому что мое здоровье важно для страны, – закончил Михельке. – Конечно, давай сюда.

Макс, с заранее перекошенным лицом, принес две чашки.

– Ну, кто первый? Давай посчитаемся, что ли… «И выпьет жизнь и кровь твою в тумане Эрикуба…» Эй, я еще не досчитал, а ты уже выпил?

– Король должен подавать пример своим подданным, – сказал Михельке, глотая горькую слюну и стараясь не кривиться и не стошнить. – Что такое Эрикуба?

– А ты не знаешь? – оживился Макс. – Все в Кето знают. Эрикуба – это огромная, страшная белая обезьяна, которая живет в тумане у болот. Когда в Кето приходят туманы, она под их прикрытием прокрадывается из болот в город. Ночью и ранним утром, когда в тумане и на три шага вперед не видно, в Кето нельзя ходить поодиночке. Эрикуба в тумане нападает на одиноких путников, тихо придушивает их и утаскивает во мгле на болота, а потом в тумане появляются призраки. Я сам как-то видел в тумане призрака – я держался тогда за папину руку, а он проскользнул рядом и овеял меня холодом, так что у меня волосы поднялись дыбом. А потом застонал, так грустно и жутко, что у меня слезы навернулись. Папа сказал, это всего лишь собака, но неужели я не отличу собаки от призрака?! А еще один мальчик с нашей улицы…

И Макс рассказал зачарованному Михельке про мальчика, который своими глазами видел, как ужасная Эрикуба уволокла одинокого прохожего.

И про дикарей, с которыми годами сражаются доблестные морпехи, а они приходят вновь и вновь. Не иначе на болотах какое-то колдовство возрождает их и гонит на Кетополис. Они непременно колдуны, потому что пленных морпехов генерала Остенвольфа дикари жарят и съедают, а Остенвольфу потом остается только передать матерям с почестями жареные обглоданные головы.

И про больших железных механических солдат – автоматонов, которых вооружают, чтобы они воевали вместо живых. Их-то невозможно убить и съесть, можно только вывести из строя, но создавшие автоматонов чудо-механики чинят их, и они встают вновь, и снова идут в битву. Опасность только в том, что автоматонам все равно, с кем сражаться, и потому автоматону в боевом режиме ни за что нельзя попадаться на пути.

И про противных морлоков, которые живут под землей, а по ночам выходят оттуда через подвалы, которые есть во многих домах. Хозяева не знают, что у морлоков есть ключи ко всем дверям; а некоторые знают, но молчат, потому что безопаснее делать вид, что не знаешь. И эти морлоки воруют детей и утаскивают их под землю.

И про главного морлока, который вообще не человек, а осьминог – и мозги его, страшные, зеленые, лежат отдельно в огромной банке. Но он живет и распоряжается всеми подземными жителями, и решает, что делать с крадеными детьми.

И про Вивисектора, который когда-то сделал это с главным морлоком, и сделал еще много-много разного с разными людьми – такого, что и не поймешь, люди они теперь или уже нет. Один мальчик с нашей улицы своими глазами видел…

Истории шли одна за другой. Меж ними несколько раз приходили доктора – сначала папа Макса, потом доктор Вандермеер; смотрели внимательно глаза с прикрытых повязками лиц, считали пульс, мерили температуру. Слуги приносили воду для купания, обед, ужин – Михельке едва обращал внимание на их суету, переживая рассказы Макса, будто все случалось не с мальчиком с соседней улицы, а с ним самим. К ночи Михельке знал о Кетополисе столько, сколько не узнал за всю свою предыдущую жизнь.

Он и сам не понимал прежде, как же невыносимо скучно жилось ему за глухими стенами дворца!.. Мальчик догадывался, что снаружи происходит много интересного, что скрывают от него ради скучных учебных дисциплин – и вот теперь, благодаря Максу, Кетополис приблизился к нему. И завтра его новый друг придет с новыми историями, страшными и чудесными. Слава инфлюэнце!

– У меня есть для тебя большой-большой секрет, – сказал назавтра Макс, кривясь после только что выпитой вместе хины. – Поклянись, что никому никогда не расскажешь?

– Конечно, клянусь! – Михельке подался вперед и распахнул засиявшие глаза навстречу тайне.

– Доктор Вандермеер умеет кое-что делать, – сказал тихо Макс. – Если только ты захочешь, то мы с папой его попросим – и тогда он сделает тебе такую специальную штучку, чтобы ты очень хорошо слышал. Когда инфлюэнца во дворце закончится, ты уже будешь слышать, что говорят в соседней комнате, и как за закрытыми окнами дует ветер и плещет вода в канале, и как люди готовятся к карнавалу. А еще ты будешь слышать, как скрипит пол под ногами часовых, и как дышат спящие слуги. И мы с тобой сможем встречаться всегда, когда ты захочешь – все заснут, а ты тихо, как мышка, выскользнешь наружу, я буду тебя ждать. Мы будем зимой кататься на санках с уличных гор, а летом – купаться ночью в канале, и гулять по самым интересным местам, ведь ночью все всегда интереснее, чем днем, ты это знаешь?

Михельке уже забыл дышать от восторга, однако Макс продолжал:

– А потом – потом мы отправимся по самым опасным местам, ведь с твоим чудесным слухом ты будешь слышать опасность издалека, и мы будем прятаться и смотреть на все самое страшное и самое опасное, чего кроме нас не видел и не увидит никто живой. А под утро вернемся в свои постели, и никто ничего не узнает, будем знать только мы с тобой.

– Разве это на самом деле возможно? – спросил Михельке с недоверием и тайной надеждой.

Макс прижал свои губы к уху наследника и сказал гулко и страшно:

– Доктор Вандермеер – ученик Вивисектора. Помни, ты поклялся, твое королевское слово должно быть свято!

– Я хочу, да, очень хочу! Если ты не врешь и не шутишь, – торопливо добавил Михельке. Он боялся, что Макс просто расхохочется, но тот сказал серьезно:

– Тогда я поговорю с папой, а папа поговорит с доктором Вандермеером. Но только завтра, а то вдруг ты передумаешь. Эрикуба, она ведь очень страшная.

– Я не передумаю! Только… зачем это доктору Вандермееру? Его ведь каз… то есть накажут, если узнают…

– Никто не узнает, – сказал твердо Макс. – Мы с тобой друзья, и я тебе доверяю. Ты пообещал мне молчать и не обманешь меня, своего друга. А зачем это доктору Вандермееру – очень просто: ты когда-нибудь вырастешь и станешь королем, и наградишь за это его и моего папу.

Этим вечером Михельке долго не мог уснуть. Он делал то, что всегда хотел, но не осмеливался прежде: встал во тьме и крадучись подобрался босиком к окну, раздвинул тяжелые складки портьер и всмотрелся в огни за дворцовой оградой. Стены дворца будто трескались вокруг него, как скорлупа вокруг цыпленка. Совсем рядом жил, дышал и волновался огромный, ужасный, прекрасный Кетополис. Где-то там, снаружи, билось сердце города – в Опере? На бульварах? В порту? Или на болотах, или в подземелье морлоков? Михельке не знал, но точно был уверен – жизнь города не во дворце. И он твердо решил узнать, и завладеть тайной Кетополиса, этого чудо-города, которым ему суждено было править. Вернувшись ворочаться в смятой горячей постели, наследник считал, сколько раз протрубит часовой кит: с каждым разом ближе утро, которое должно все изменить…

– Вы уверены, ваше высочество? – тихо спросил доктор Вандермеер за утренним осмотром. – Конечно, сейчас самое благоприятное время для такой операции – весь дворец озабочен русским катаром, и присмотр за вами целиком передан в наши руки, так что о вашем усовершенствовании никто не узнает. Когда еще выдастся такой случай – а подобные устройства с наибольшим успехом приживаются у детей, для взрослых успех сомнителен… Но вы уверены, что хотите этого, и будете скрывать ото всех, кроме меня, доктора Мюллера и Макса? Это очень серьезный шаг, его нельзя делать без обдумывания.

– Я хорошо подумал, – так же тихо ответил Михельке. – Я понял, что у меня нет никого ближе, чем Макс, и я хочу, чтобы наша дружба продолжалась. Когда мы вырастем, я назначу его своим личным лейб-медиком. Так что мы всегда будем вместе, и я так хочу, я доверяю ему.

Доктор Вандермеер испытующе поглядел на наследника, отвел взгляд и чуть заметно кивнул Максу. Затем с непонятным вздохом обратился к Михельке:

– Тогда сегодня в шесть часов вечера выпейте этот состав. Когда я к девяти приду на вечерний осмотр, вы будете уже спать медицинским сном, и я сделаю вам эту операцию. Если передумаете – просто не пейте.

Днем Макс рассказывал про веселый карнавал, который бывает накануне Большой Бойни; про то, как празднующая толпа несет цветных бумажных китов и драконов, и они движутся, будто живые; про сказочные огни фейерверков и радостную суматоху на улицах. Михельке прежде в дни карнавала видал только далекие отблески в небе, да глухие отзвуки веселья доносились до него, пока мистер Джонс не задергивал на ночь глухую штору. С новым, острым слухом открывалась возможность увидеть и услышать все самому…

А еще Макс говорил про бравых контрабандистов, которые, рискуя жизнью, привозят разные чудеса из всех стран мира, и прячут свои грузы в хитрых местах, чтобы никто не прознал. Но тот, кто слышит лучше прочих и не боится, может узнать что угодно, и доступ к сокровищам контрабандистов откроется перед ним легко.

И про Плетельщиц, которые сами слепые, но общаются друг с другом через свои плетения. У них есть целый квартал, куда ход всем, кроме них, запрещен; там всюду натянуты сети, и Плетельщицы, как паучихи, получают сигналы, если их спокойствие кто-то потревожит. Тогда они высылают свирепых охранников – но ловкий человек может тихо скрыться, узнав немало опасных секретов.

И про барбюнов, которые соревнуются, у какой семьи будет ярче и красивее карнавальная повозка, поэтому начинают делать их заранее, в глубокой тайне. Сейчас они уже наверняка начали готовиться, и мальчик с острым слухом и его друг могли бы втайне подкрасться и подсмотреть, как те ночью в своих мастерских вытачивают разные фигуры для повозок, красят их в яркие цвета, а после прячут.

Разве мог Михельке передумать?!

…Противная, белая и голая, как червяк, обезьяна Эрикуба тянула к Михельке шесть лап с десятком хватких пальцев на каждой, скалила острые желтые зубы и хохотала, как все мамины фрейлины разом. Михельке – в одной руке сабля, в другой кортик генерала Остенвольфа – делал выпад, другой, и отрубленные лапы падали наземь, Эрикуба с визгом убегала.

…с шипением и свистом обступали Михельке морлоки: лысые, скрюченные, со злыми красными глазками. Они выжидали момент, когда Михельке отвернется – наброситься на него скопом, схватить, придушить, заткнуть рот – и унести в подземелья, чтобы там сожрать или сделать еще чего похуже. Но смелый королевский наследник не отворачивался: он громко кричал: «Прочь, проклятые морлоки, вам не место на земле!» Махал сменившим саблю факелом, грозил все тем же кортиком – и морлоки, шипя, скрывались.

…Михельке купался в канале – как же это было здорово! Совсем не то, что в тесной дворцовой ванне. А вода сверкала под солнцем, смеялась и пела, и качала и обнимала, как мама в давние-давние времена. Она была родная и теплая. Михельке махал руками и ногами, потом просто лег на воду и зажмурился, подставив лицо теплым солнечным лучам. Было так спокойно и хорошо… Но вдруг какая-то гибкая плеть схватила его за ноги, мальчик забарахтался в приступе паники. Чьи-то щупальца тянулись из темной глубины, крепко опутывали. Кальмар, проклятый кальмар!!! Михельке завопил, дернувшись, но кальмар сдавил его голову, руки, ноги; виски жгло, будто отцовскими розгами. Вода сомкнулась над мальчиком, полилась в нос, в горло – и тут что-то дернуло его вверх, а кальмар ослабил хватку. Разлепив глаза, задыхаясь, Михельке разглядел генерала Остенвольфа – тот, одной рукой держа мальчика, другой рубил кальмара. По воде расплывались темные струи кальмаровой крови, и вот уже последнее щупальце дрогнуло и оставило ногу наследника. Кальмар сгинул в темной бездне.

– Спасибо, генерал, вы спасли меня и всю страну, – еще задыхаясь, сказал Михельке. – Вы мой герой – я знал, что смогу на вас рассчитывать!

Остенвольф, помолчав, глянул стальными глазами на наследника:

– А где же твой друг, Михельке? Тот, что обещал быть с тобой и защищать тебя от всех страхов?

– Макс? Он, ну… ой… Макс! – крикнул Михельке, завертев головой. Образ генерала исчез в наплывшем из болот желтом тумане, на месте его слепилось встревоженное лицо доктора Мюллера. Губы его едва шевелились, но голос отдавался в ушах гудением басовитых соборных колоколов:

– Макса здесь нет, он… болен. А вы пришли в себя, ваше высочество?

– Не кричите, – сказал Михельке, его собственный голос тоже противно звенел в ушах, – у меня болит голова…

Всхлипнул, и все снова заволокло влажным липким туманом.

Из тумана к нему неуклюже и неотвратимо шагали огромные механические фигуры. Металлические сочленения скрипели, тяжко чвакало болото под покрытыми ржавчиной тушами. Саблей их не возьмешь, понял мальчик, и затаился в укромном месте, боясь вздохнуть. Фигуры неуклюже поворачивали головами из стороны в сторону, искали незрячими глазами его, Михельке. Надо только сжаться здесь, под кочкой, подумал он, и тогда они просто пройдут мимо, не заметив. Он же пока еще такой маленький, его от кочки и не отличишь, тем более в этом тумане.

И вдруг меж металлическими фигурами прошла человеческая, в два раза ниже. Встала неподалеку, оглядываясь. «Что же, они не опасны?» – подумал Михельке. Но болото по-прежнему стонало под месящим его металлом, и мальчику было страшно. «Кто это, и почему не боится их?» В фигуре было что-то знакомое. Вот она повернулась в сторону Михельке, и мальчик радостно встал: это был генерал Остенвольф.

– Вот я и нашел тебя, – сказал Остенвольф.

– Да, – выдохнул Михельке с облегчением, – я знал, что вы найдете и спасете меня!

Генерал сделал знак поднятой рукой, и все механические фигуры со скрипом развернулись и стали стягиваться к ним. Наследник сглотнул набежавшую хинную слюну и спросил:

– Они не опасны? Зачем вы позвали их?

– Опасны, – ласково улыбнулся Остенвольф, – а позвал я их, потому что это мои автоматоны. И теперь ты наш!..

– Нет, – вскрикнул Михельке, развернулся и побежал. Туман прятал механические фигуры, но их тяжкие шаги были слышны совсем рядом. Мальчик бежал и бежал, пока кровь не зашумела в ушах, ноги заплелись, и он упал в странно мягкое и теплое болото.

Что-то мерно бухало и свистело. Михельке задержал дыхание, и свист утих; выдохнул – снова раздался свистящий хрип, а в горле заклокотало. Это я так дышу, подумал он с удивлением. Тиканье морских часов было таким громким, словно кто-то принес их с другого конца спальни и сунул наследнику под одеяло. Жестяной кит протрубил, но не стих – звуки трубы длились и длились. Кто-то играл во дворце рядом с покоями наследника? Невозможно, непозволительно. Но музыка слышалась все четче, и уже было ясно, что это не один инструмент, а несколько разных, из которых ведет то один, то другой.

Это не труба и вообще не инструмент, – понял вдруг Михельке. Это живые существа, настоящие киты. И они поют. Он сам не знал, откуда взялось это понимание, но китовая песня лилась, печальная, странная, но чем-то знакомая – и Михельке притих, зачарованный.

Вдруг в песню ворвались чьи-то приближающиеся шаги, громкий звук открывающейся двери заставил вздрогнуть, кто-то громко всхлипнул, приблизились и удалились чьи-то рыдания. В самое ухо сказали оглушающим шепотом:

– Могу выделить только пару минут… Наследник приходил в себя?

– Один раз. Посмотрите его – боюсь, он нехорош, поэтому я рискнул отвлечь вас. Что королева?

– У королевы кризис; если дотянет до утра, то выживет. Относительно плода и вовсе ничего не могу сказать.

– Как же неудачно заболел наследник, его организм сейчас ослаблен операцией…

– Мама?! Это про маму? У мамы кризис?! – сквозь боль в голове и горле просипел Михельке.

– Он слышит нас, – загремел голос доктора Мюллера, и многократно усиленный голос доктора Вандермеера ответил ему:

– Значит, операция прошла удачно, – теперь бы победить инфлюэнцу!

В рот хлынула хинная горечь, Михельке закашлялся, выплюнул все и стиснул зубы. Меж них, разжимая, сунули что-то металлическое. Мальчика вырвало, рядом началась суета, но все померкло перед надвигающейся песней китов.

Киты пели. Они пели грозно, и громко, и жалобно, и громко, и яростно, и все громче и громче. Они пели черным и багровым, их песня вонзалась в мозг, как гарпун китобоя в обильную морскую плоть. И он уже не мог терпеть и запел вместе с ними, и забился выброшенным на берег китенком в руках белого, как брюхо косатки, доктора Вандермеера. Сквозь разрывающее голову пение прорезались слова:

– Это конец. Всё пропало. Мы пропали.

И он понял сквозь черное и красное, что песня китов – это и есть ритм, которым живет Кетополис, и сердце города не на бульварах, не в подземелье и не в болотах, а там, где киты. Киты сами нашли наследника и завладели им, и не будет ни карнавала, ни парада с веселым и страшным генералом Остенвольфом, ни купания с Максом в городских каналах. И ни морлоки, ни автоматоны, ни Эрикуба из тумана не настигнут его, потому что все, что могло случиться с Михельке, сыном короля Михеля Третьего, уже случилось.

## Майк Гелприн. Механизм проклятия

Вестовой полковника нашел меня в три пополудни – в припортовой марсельской таверне, где мы с Бруно, Малышом Лекруа и Носатым Тибо заливали кальвадосом воспоминания. Человек полковника пришелся как нельзя кстати, потому что деньги у нас троих уже подходили к концу, а у Бруно их отродясь не водилось.

– Господин полковник… – начал было вестовой.

– Передай ему, – прервал Малыш Лекруа, – пускай поцелует нас в задницы. За тобой должок, Рене – за тот шмен-де-фер перед кимберлийской бойней. Гони двадцать франков и проваливай к черту.

Малыш был кругом прав. Во-первых, с окончанием бурской войны иностранный легион расформировали, так что полковнику мы больше не подчинялись. А во-вторых, Лекруа был не виноват, что ему зашла карта, как раз когда хаки решились на вылазку. Ночная атака застала нас врасплох, и рассчитаться проигравшие не успели. Двое из них остались должниками навечно – обоих наутро отпел полковой аббат.

– Господин полковник велел передать, – невозмутимо продолжил вестовой, небрежно бросив на стол монету в двадцать франков, – кое-что для лейтенанта д’Орво. Это, Баронет, тебе, – покончив с официальной частью, протянул он мне запечатанный сургучом пакет. – Утром доставили в полковую канцелярию. Налейте, что ли, черти.

Носатый Тибо разлил остатки кальвадоса на четверых, потому что Бруно не пил ничего крепче зулусского ячменного пива. Мы опростали бокалы за тех, кого зарыли под Кимберли, Ледисмитом и Блумфонтейном. Затем я сорвал печать.

В пакете были письма, первые, что я получил за последние восемь лет. Проштампованные почтовые марки на самом старом едва умещались на конверте. Я присвистнул – отправленное шесть лет назад письмо разминулось со мной множество раз. Полгода оно провалялось в Дурбане, пока я рвал хребет на натальских алмазных приисках. Затем отправилось обратно в Ренн и оттуда вместе с двумя другими – в Кейптаун. Я тогда как раз загибался от лихорадки в Йоханнесбурге, и письма вновь откочевали во Францию. В последний вояж через океан они отправились полтора года назад и промахнулись мимо меня в Феринихинге, потому что я в то время помирал от сепсиса после штыковой раны в бедро и значился пропавшим без вести. Бруно выходил меня, но в расположение полка мы с ним прибыли, когда письма уже вновь поплыли на родину. Последний, четвертый конверт присоединился к собратьям с месяц назад уже здесь, в Марселе, и, в отличие от прочих, имя отправителя на нем было мне незнакомо.

– Счастливчик ты, Баронет, – усмехнулся Малыш Лекруа, заказав круговую. – Письма… Небось, от родни, твоя милость?

– От родни, – буркнул я. – От кого же еще, будь они неладны.

Насмешливым прозвищем Баронет я был обязан своему происхождению. Мой отец, его милость барон Жан-Жак д’Орво выставил младшего отпрыска славного рода из дома, когда мне едва сравнялось восемнадцать. За последующие годы скитаний я не получил от родни ни сантима. Ненависть к отцу, мачехе и обоим братьям давно переродилась во мне в равнодушие. Я месяцами не вспоминал о них, и теперь, глядя на письма, с трудом осознавал, что отправители первых трех имеют ко мне отношение.

– Давай, вскрывай уже, Баронет, – бросил Носатый Тибо. – Может, в каком-то завалялась купюра-другая, а то и банковский чек.

Ни купюр, ни чеков в письмах не нашлось. В них нашлось нечто другое, и по сравнению с этим «другим» деньги, чеки, события восьмилетней давности и события последних лет показались мне вдруг неважными.

– Допивайте без меня, – я поднялся из-за стола после того, как добрые четверть часа сидел, переваривая прочтенное, не принимая участия в попойке, не отзываясь на оклики и не отвечая на вопросы. – Я дам знать о себе позже. Бруно, пойдем!

– Как скажешь, Барт.

С Бруно мы были неразлучны вот уже пять лет. С тех пор как я на себе вынес его, тринадцатилетнего, из пылающей после зулусского набега бревенчатой хижины. Кроме мальчишки, на ферме не уцелел никто – непокорные племена на северной границе Трансвааля пощады бурским поселенцам не давали. Бруно остался со мной. Он один называл меня не Баронетом, а Бартом, потому что французским не владел и изъяснялся на африкаанс, в котором длинные слова не в чести. К восемнадцати годам Бруно вымахал в здоровенного малого, скуластого, белобрысого, мрачного и бесстрашного. Трижды он вытаскивал меня, уже занесшего ногу над порогом в пустоту, из которой не возвращаются. И бессчетное количество раз, подавая мне шпагу или револьвер, подсаживая на коня или меняя присохшие к коже, задубевшие от крови бинты, говорил:

– Ничего, Барт. Пока есть я, с тобой ничего не случится.

Мы выбрались из таверны на кривую, благоухающую отбросами припортовую улицу, когда солнце уже оседлало сторожевые башни форта Сен-Николя. Гортанно покрикивал толстый зазывала у дверей сомнительного вида заведения. Суетливо запирал овощную лавку зеленщик. Вдоль фасадов таверн и кафешантанов прогуливались мрачные личности в черных ношеных сюртуках. На углу пыхтел порченный ржавчиной паромобиль с табличкой «таксомотор» на капоте. Потасканного вида мадемуазель строила глазки водителю из окна мансарды с обшарпанной лепниной под крышей. Из порта волнами накатывал густой удушливый смрад – немыслимая смесь миазмов от гнилых овощей с ароматом несвежей рыбы.

Стараясь не ступить в конское яблоко, я пересек улицу, отказался от услуг вынырнувшей из дверей кафешантана грудастой девки и неспешно двинулся по направлению к кварталу Нотр-дам-дю-Мон. Там мы с Бруно ютились в душной комнатушке на втором этаже доходного дома для бедных, снятой третьего дня за гроши, но с оплатой на неделю вперед.

Вечерние сумерки наплывали на город. Над портом поднялись в небо сторожевые аэростаты. Купаясь в последних солнечных лучах, они походили на всплывшую на морскую поверхность стаю глубинных рыб с серебристой чешуей. Улицы и переулки пустели, в окнах жилых домов заметались свечные сполохи. Здесь не было новомодного электричества, не прогуливались сытые пузатые буржуа, а редкие прохожие передвигались поспешно и суетливо, словно крались вдоль стен, стараясь держаться в темноте и наособицу. В подобных местах я чувствовал себя спокойно и уютно. Это был мой мир – мир бродяг и авантюристов, у которых ни сантима за душой, зато к поясу подвешена шпага, а дага упрятана за голенище бывалого сапога. Я ничего и никого здесь не боялся, а с сопящим в двух шагах за спиной Бруно и подавно. Холодному оружию он предпочитал револьвер и, как и подобает всякому буру, отменно стрелял из любого положения, в том числе и в полной темноте, на звук и навскидку, не целясь.

В съемной комнатушке я запалил свечи, отправил Бруно браниться с хозяином насчет ужина и перечитал письма, на этот раз внимательно и неспешно.

Первое было отправлено Маргаритой д’Орво, в девичестве Бертье. Моей мачехой. Шлюхой, из-за которой восемь лет назад отец выгнал меня из дома.

«Дорогой Этьен, – так оно начиналось. – Скорби моей нет предела…»

Моей скорби тоже не было предела, когда выяснилось, что приглашенная для преподавания латыни смазливая мамзелька, которой я задрал подол через четверть часа после начала первого урока и которую с тех пор то и дело заваливал в сено, ночи проводит в спальне отца. Сколько раз после этого я жалел, что не заколол ее в тот день, когда объявили о помолвке.

– Ты собираешься жениться на шлюхе, – бросил я отцу в лицо вместо этого, и он, отпихнув ногой обеденный стол, вырвал из ножен клинок.

Толстый флегматичный Робер и жилистый вертлявый Антуан, мои старшие братья, и не подумали даже вмешаться. Много позже я понял почему. Отец, считавшийся одним из лучших фехтовальщиков Бретани, отправился бы на каторгу, заколов меня. Не знаю, каким чудом мне удалось отразить атаку и провести батман, но отец, огромный, кряжистый, со страшным, багровым от гнева лицом, отступил назад.

– Вон! – рявкнул он. – Вон отсюда и никогда больше не возвращайся!

Четверть часа спустя я покинул замок Орво и побрел, куда глядели глаза. Представляю, в каком разочаровании пребывали оба моих братца. Вместо наследства им досталась лишь двадцатидвухлетняя мачеха, расчетливая стервозная шлюха…

Я отогнал воспоминания и дочитал письмо. В нем сообщалось, что отец, который пошел было на поправку после раны, полученной в поединке с графом Анри де Жальером, скоропостижно скончался при крайне загадочных обстоятельствах…

Вражда между Орво и Жальерами тянулась веками. Она началась еще с тех пор, как реннский герцог пожаловал баронство роду д’Орво, поддержавшему его в войне с графом Нанта за первенство в Бретанской марке. Родовой замок новоиспеченный барон воздвиг на самой границе реннских и нантских земель. Зубцы на крепостных башнях замка Жальер по другую сторону границы из окон Орво были прекрасно видны. На протяжении добрых четырех столетий потомки обоих родов не раз уменьшали численность соседского семейства в междоусобных войнах, на поединках, а иногда и в стычках на проезжих дорогах.

Ненавидеть соседей меня, как и обоих братьев, отец учил с детства, правда, мне, в отличие от них, наука впрок не пошла. Истории о древнем семейном колдовстве, которым славились Жальеры, вызывали у меня не ярость и злость, а лишь мальчишеские зависть и любопытство. Множество раз я мечтал дать клятву, которая наверняка сбудется после моей смерти – по словам отца, Жальеры такие клятвы давали. На рыжую зеленоглазую Шарлотту, единственную дочь вдового графа Анри, я глядел в юности с невольной опаской. Кто знает, что взбредет рыжей соплюхе в голову – ее наверняка учили тому же, что и меня.

Так или иначе, поединок не стал для меня неожиданностью. Так же, как и его причина, о которой говорилось во втором письме. Начиналось оно словами «Любезный брат», от них меня немедленно затошнило. В письме новоиспеченный барон Робер д’Орво уведомлял «любезного брата» о скоропостижной, при загадочных обстоятельствах, смерти мачехи. Немалая радость по поводу этого прискорбного события легко читалась между строк. Также господин барон сообщал о дуэли, в которой отец застрелил графа де Жальер и сам получил пулю в ребра. По словам Робера, причиной дуэли была некоторая простота нравов, свойственная покойной мачехе. Я хмыкнул, поскольку с сутью этой простоты был знаком не понаслышке. В заключение братец выражал надежду, что я еще жив, и приглашал как-нибудь навестить его и вволю полюбоваться многочисленными нововведениями, которые отец затеял в родовом гнезде, но так и не довел до конца.

О нововведениях говорилось в третьем письме, где меня называли уже не любезным братом, а дорогим. Вволю налюбоваться ими барон Робер, судя по всему, не успел, потому что скоропостижно скончался при не менее загадочных обстоятельствах, чем два предыдущих покойника. Подписавший послание Антуан сетовал на одиночество и некоего шваба по фамилии Фогельзанг, превратившего замок Орво в ублюдочный гибрид от связи парового котла с угольной печью.

Последнее, четвертое письмо, пришлось мне по душе больше остальных-прочих. Без всяческих сантиментов и фальши реннский нотариус сообщал о скоропостижной кончине барона Антуана д’Орво и вступлении мною во владение всем семейным добром по праву наследования.

– Мы с тобой стали богачами, – сказал я, когда Бруно внес в комнатушку поднос с нехитрым съестным. – Пропади я пропадом, если знаю, что теперь с этим богатством делать.

* * *

Носатый Тибо заложил в ломбарде нашейный кулон – фамильную драгоценность, доставшуюся ему от матери. Вырученных денег нам с Бруно как раз хватило на билеты на пароход до Кале. Мы сошли с трапа ранним апрельским утром, и к полудню уже прибыли в Ренн, где нотариус зачитал завещание и занял мне сотню франков в счет будущих доходов с владения. На эти деньги можно было нанять паромобиль, но пыхтение, стоны и всхлипы, которые, будто блудливая девка, издает на ходу котел, изрядно действовали мне на нервы, так что мы попросту сели в старую добрую почтовую карету. Она плыла по дорогам весенней Бретани мимо засеянных полей, мимо цветущих яростно желтым, словно растекшееся по земле солнце, зарослей дрока, мимо деревенских беленых домиков с черепичными крышами, и я впервые думал о том, что неприкаянная босяцкая жизнь золотоискателя и солдата закончилась. И о том, что причиной тому – смерти отца и обоих братьев. И что в загадочных обстоятельствах этих смертей мне еще предстоит разобраться.

Замок Жальер вырос перед нами, едва карета, одолев лесную дорогу, вынырнула из-под разлапистых ветвей на опушку.

– Стой! – крикнул я вознице. – Мы сходим.

Я долго стоял на обочине и смотрел на замок, умостившийся на невысоком холме с пологими склонами. Был Жальер древним, величественным, обнесенным каменной оградой с вычурным гербом на воротах. А потом калитка в этих воротах вдруг отворилась, и я увидел… Мне захотелось протереть глаза, потому что высокая стройная красавица с распущенными по спине золотыми волосами совсем не походила на ту рыжую соплюху, от которой я шарахался в детстве, опасаясь козней и колдовства.

– Шарлотта? – неуверенно окликнул я девушку, когда та, сбежав по извилистой, стелющейся по склону тропе, выбралась на дорогу и оказалась в двадцати шагах. – Шарлотта де Жальер?

Она сбилась с ноги и застыла на месте.

– Я не знаю вас, господа.

Что ж – и вправду было нелегко узнать соседского мальчишку из вражеского дворянского рода в загорелом до черноты головорезе в поношенном камзоле, бывалых армейских сапогах и широкополой шляпе с потертой тульей. А с учетом сопящего за моей спиной Бруно и подавно – мы больше походили на лесных разбойников, чем на приличных людей с достатком.

– Этьен д’Орво, – представился я. – Это Бруно д’Орво, мой названый младший брат.

Шарлотта ахнула. Пару мгновений мы молча смотрели друг на друга, и этих мгновений мне хватило, чтобы понять: я, кажется, нашел ту, которую… Додумать, которую именно, я не успел.

– Господин баронет, – оборвал мои раздумья голос Шарлотты. – Вернее, уже барон. Будьте так любезны, господин барон, никогда, вы слышите, никогда не встречаться больше мне на пути. Иначе я велю слугам пристрелить вас. Теперь ступайте отсюда прочь.

Шарлотта повернулась к нам спиной и, легко взбежав по тропе, скрылась за воротами. Я выбранил себя последними, грязными словами. Это для меня дуэль между ее отцом и моим мало что значила. Это я, забывший корни бродяга, плевать хотел на древнюю вражду и кровные узы. Для Шарлотты де Жальер я был и остался сыном убийцы ее отца. Человеком, которого надлежит ненавидеть.

– Ничего, Барт, – ухватил меня за предплечье Бруно. – Ничего. Пойдем.

Опустив голову, я побрел по усыпанной щебеночным камнем дороге прочь. Сопровождаемые угрюмыми крестьянскими взглядами, мы пересекли деревеньку Жальер, миновали церковь, за ней заросшую дроком узкую полосу ничьей земли и ступили на окраинные улицы Орво. Жители обеих деревушек традиционно недолюбливали друг друга, так же, как их бывшие сюзерены, а ныне – сдающие землю в аренду работодатели.

– Вы к кому, сударь? – сдвинув шляпу на затылок, озадаченно почесал лоб случившийся навстречу папаша Жоффре, кузнец. – Ежели к его милости, то… Его милости больше нет.

Я вскинул на кузнеца взгляд.

– Я теперь и есть его милость, папаша Жоффре.

– Господин Этьен? – охнул он. – Боже милосердный, господин Этьен, это и вправду вы?! Поль, Жак, Николя, Луиза, Сюзанна, черт вас всех побери!

На крыльцо примыкающего к кузнице дома высыпало семейство Жоффре.

– Барон Этьен вернулся, – надрывался папаша, – слышите, люди?! Барон Этьен вернулся домой! Мы все молились за вас, господин барон, и бог услышал наши молитвы. Какое счастье, что вы живы. Какое счастье, что владение не уйдет с молотка. Поль, Николя, тащите вина! Нет, к чертям вино, несите коньяк, самый лучший! Я хочу выпить за здоровье его милости!

Я выпил с папашей заздравную, потом разгонную, затем еще и еще, со всеми подряд и с любым и каждым. Мне было хорошо, так хорошо, как никогда прежде. Я только теперь понял, что вернулся. Вернулся… Вернулся! Я вернулся домой.

До замка Орво Бруно меня донес на закорках.

– Ничего, Барт, – бормотал он, взбираясь по узкой винтовой лестнице. – Не волнуйся, пока есть я, с тобой ничего не случится.

* * *

Продрав наутро глаза, я спустился в гостиную и не узнал места, в котором прожил восемнадцать с довеском лет. Мрачная зала с портретами предков по стенам стала еще мрачнее за счет громоздящейся в углу уродливой латунной махины с трубами до потолка и сцепленными друг с другом зубчатыми шестернями.

– Барт, к тебе с визитом старик, – появился на пороге гостиной Бруно. – Тот, что живет в восточной пристройке. Дрянной он, этот старик, и склочный. Впустить?

Дрянного и склочного старика звали Фридрихом Фогельзангом, и через полчаса после знакомства мне уже нестерпимо хотелось отрезать ему язык или на худой конец вбить в рот кляп.

– Электричество, герр барон, есть прогресс, – безостановочно дребезжал старик. – Вы знать, кто я есть? Я есть ученый, герр барон, я учиться Венский университет, когда вы еще пачкать штаны. Механика и магический механика. Мне уже три месяц не платить деньги. Герр Антуан забывать платить и помирать. Я есть подать в суд, герр барон. Я жить здесь, пока не получать мои деньги. Я…

– Довольно! – прикрикнул на него я. – Какого черта я должен вам платить? За это? – я подскочил к уродливой махине в углу и пнул ближайшую трубу так, что она загукала, будто рассерженный филин. – Я лучше заплачу жестянщикам, чтобы они это барахло отсюда вынесли.

– Вы есть глупец, герр барон, – укоризненно покачал головой Фогельзанг. – Вы есть молод и потому много глуп. Вы знать, какой сейчас есть век? Двадцатый, герр барон, если вы не знать. Я учиться вся моя жизнь. Герр барон Робер платить мне много деньги. Герр барон Антуан платить много деньги, когда не забывать. Я показать вам замок, герр барон. Вы много радоваться.

До полудня под непрерывный дребезжащий тенорок я обходил залу за залой и много радовался. В библиотеке по стенам висели провода и что-то жужжало из отдушин под потолком. В обеденной застыл у стены приземистый агрегат, из которого торчали по сторонам трубы, словно из ощипанного ежа иглы. Старик, беспощадно перевирая слова, объяснил, что агрегат называется механизмусом, и внутри этого механизмуса имеются лампы, поэтому, когда он подает на стол, вокруг все сверкает и становится очень красиво. На кухне от нагромождения труб, проводов и шестерней попросту рябило в глазах. Лишь оружейная почти не изменилась, если не считать врезанного в стенную нишу и оплетенного проводами уродства с множеством отростков по бокам. Уродство походило на лохматого осьминога, но старик назвал его катушкой и объяснил, что на этой катушке, мол, все и держится, потому что электричества за просто так не бывает, и механизмусы хорошо работают, когда в катушке много энергетической силы, а когда мало – работают кое-как.

Развешанные по стенам доспехи и оружие на время примирили меня со старым брюзгой. Алебарды, копья, мечи, арбалеты, шпаги, мушкеты, которыми владели мои предки, латы и шлемы, которые они носили, с детства внушали мне трепет – я кожей ощущал сопричастность тому, что происходило столетия назад. Бережно касаясь пальцами рукоятей, лезвий и гард, я двинулся вдоль стены и остановился у створчатого окна, где на своем обычном месте стоял скелет. Кому принадлежал скелет при жизни, было неизвестно – мечтающий выучиться на врача Антуан выклянчил его у знакомого гробовщика, когда я был еще ребенком. Назвал Антуан свое приобретение Жальером, так что отец, поначалу впавший при виде скелета в нешуточный гнев, расхохотался и позволил его оставить.

– Привет, Жальер, – поздоровался я и, как частенько проделывал в юности, пожал скелету костлявое запястье. – Как дела?

Жальер не ответил, и я, сопровождаемый неумолкающим стариком, спустился в сад. Электричество добралось и досюда – у ворот урчал, скрежетал и булькал отвратного вида котел, из подвалов ему вторило утробное уханье, словно там поселилось привидение. С десяток механизмусов, натужно скрипя, ползали вдоль ограды, то и дело спотыкаясь, останавливаясь, вздрагивая и перемигиваясь гнойного цвета вспышками.

– Они есть сторожить, – гордо тыча в механизмусы пальцем, пояснил старик. – Много надежно, очень много. Вор не входить. Разбойник не входить. Убийца…

Он внезапно осекся и смолк. Походило на то, что убийц сверхнадежные сторожа остановить не сумели. Или не захотели, подумал я, борясь с желанием наградить старика добрым пинком под зад.

До вечера я знакомился с приходящей прислугой, которая за восемь лет успела полностью смениться. Герра Фогельзанга и его творения камердинер, кухарка, садовник, конюх и горничная дружно ненавидели. Разве что экономка мадам Леду к нововведениям относилась терпимо и лишь поджимала губы, глядя на вездесущих механизмусов.

На следующее утро мы с мадам Леду заперлись в библиотеке и принялись разбирать бумаги. Со слов экономки выходило, что я унаследовал весьма значительное состояние в акрах, франках, закладных, векселях и процентах. Вскорости я во всей этой галиматье изрядно запутался, а потом и вовсе взбесился от непрерывной череды цифр. Тогда я грохнул кулаком по столу, выпроводил мадам вон и решил никогда впредь не прикасаться к бумагам, если не будет на то крайней необходимости.

Ни из бумаг, ни со слов прислуги мне не удалось выяснить обстоятельства обрушившихся на семью д’Орво смертей. Поэтому на следующий день я позвонил в дверной колокольчик участка окружной жандармерии.

Капитан жандармерии Куапель человеком оказался свойским и понимающим. Служебными обязанностями он явно обременен не был, так что из участка мы вскоре перекочевали в трактир, распили бутылку сотерна, перешли на «ты» и разговорились.

Однажды вечером барон Жан-Жак д’Орво застал свою супругу в обществе графа де Жальера при обстоятельствах, близких к ин флагранти. Наутро мужчины встретились в уединенном месте, откуда обоих унесли на носилках. Граф на следующий же день скончался. Мой отец два месяца пролежал в постели под присмотром сиделок, затем пошел на поправку. Мачеху он, по всей видимости, простил – она и нашла его однажды утром лежащим навзничь на пороге гостиной. Врач определил смерть от разрыва сердца, наступившую в результате сильного потрясения. Что именно вызвало потрясение, выяснить не удалось.

– Я знал твоего отца, Этьен, – капитан разлил вино по бокалам, – он был сильным человеком и мужественным. Не представляю, что могло напугать его до смерти.

– Убийство исключено? – спросил я.

– В случае с твоим отцом – полностью. А вот жену его, Маргариту – ее убили.

Через полгода после смерти барона вернувшийся январским утром из загородной поездки Робер обнаружил Маргариту д’Орво в постели задушенной.

– Никаких следов, – развел руками Куапель. – Ничего. В доме Маргарита была одна. Твои братья находились в отлучке, у прислуги абсолютное алиби. Сумасшедший старик-шваб клялся, что адские создания, которых он наплодил, не пропустят вовнутрь чужака. Да и сыщики это подтверждают – посторонних следов обнаружено не было. По версии сыска злоумышленник проник в замок загодя, дождался, когда уйдут слуги, и потом… Но вот куда делся убийца после того, как задушил твою мачеху – это вопрос. Предположительно скрылся, когда поднялась суета, хотя как ему это удалось, сыщики объяснить не сумели.

Робер д’Орво пережил мачеху на два года. Его, как и отца, нашли мертвым в гостиной зале. Врачебный диагноз совпадал также – смерть от сильного потрясения. Однако в отличие от отца, Робер не умер на месте, поза мертвеца свидетельствовала о том, что он пытался спастись, убежать от смертельной опасности.

– Никто ничего не видел и не слышал, Этьен, – капитан вновь разлил по бокалам. – Ночью была гроза, гремело так, что можно было оглохнуть. Твой брат Антуан находился в соседней спальне, он свидетельствует…

– А может… – прервал я капитана. – Может быть, сам Антуан и убил?

– Исключено, – махнул рукой Куапель. – Следов насилия на теле Робера не обнаружено. Теоретически младший брат мог, конечно, испугать старшего до смерти, но на практике вряд ли он сумел бы это проделать. Хотя гроза, молнии… Кстати, гроза была и в ту ночь, когда умер ваш отец. И в ночь, когда убили Антуана – тоже.

Антуан д’Орво, видимо, напуганный предыдущими смертями, в семейном замке ночевал редко. Накануне убийства он оказался там потому, что привел с собой девушку, на которой собирался жениться. Она и нашла его наутро в оружейной, зарубленного. Убийца воспользовался висящим на стене двуручным мечом, которым владел один из моих предков. Лезвие меча раскроило Антуану череп, да так и осталось в теле, застряв в плечевой кости.

– Нет-нет, девушка ни при чем, Этьен, – опередил мой вопрос капитан. – Ей этот меч и не поднять вовсе. Однако в замке, кроме них двоих, никого не было. У прислуги алиби, посторонние внутрь ограды не проникали. В общем, та же история, что и с твоей мачехой. Разве что грозы в ночь ее убийства не было.

– Понятно, – протянул я. – Скажи, а Жальеры не могут иметь отношение ко всему этому?

Капитан невесело улыбнулся.

– О семейной вражде я наслышан, – сказал он. – Жальеры… От всего рода осталась одна Шарлотта. Каким образом, по-твоему, она может быть причастна? Бедная девочка живет одна. По слухам, она в крайне стесненных обстоятельствах после смерти отца. Ты бы посмотрел на того господинчика, который к ней сватается.

– Что за господинчик?

– Некий Лапорт из Кале, тот еще тип, охотник за графским титулом. Денежный мешок с разбойничьей рожей, нажил состояние на подпольных тотализаторах. Его много раз хотели закрыть, только не вышло – изворотливый, как змея. Не дает Шарлотте проходу – ездит в Жальер едва ли не каждый день в сопровождении пары молодчиков, по которым давно истосковалась гильотина.

Следующие несколько недель я немало размышлял над тем, что услышал от капитана. Ни к чему размышления мои не привели. Таинственных убийц я не боялся, к тому же, у меня был Бруно, с которым никакие убийцы не страшны. Но размеренная унылая жизнь и сытое безделье явно были не по мне. Я тяготился нежданно свалившимся на меня достатком. Я не находил себе места в мрачных старинных залах и спальнях, и даже электричество и механизмусы герра Фогельзанга, к которым я притерпелся, а потом и привык, не сильно скрашивали однообразную каждодневную скуку.

Продать все, не раз думал я. Уехать в Индию, может быть, в Персию. Или обратно в Южную Африку, на родину названного брата. Жить там простой, не обремененной условностями жизнью. Путешествовать, охотиться. Возможно, воевать.

Я не мог решиться на это. И потому, что не мог бросить на милость нового землевладельца семейство папаши Жоффре и шесть дюжин других крестьянских семей. А в основном потому, что в получасе пешей ходьбы стоял на невысоком холме замок Жальер, в котором жила Шарлотта. Она снилась мне по ночам и грезилась наяву. Стройная, зеленоглазая, с распущенными золотыми волосами.

Шарлотта де Жальер… Гордая, как и подобает девушке графского рода. Ненавидящая меня, как и подобает женщине рода Жальер. Велевшая не попадаться на ее пути, если не хочу нарваться на пулю.

Я потерял аппетит и сон. Стал натыкаться на стены и однажды едва не свалился с лестницы, промахнувшись ногой мимо верхней ступени. Трое суток подряд я пропьянствовал в Орво с крестьянами, но алкоголь перестал меня брать и забвения не дарил. Я мучился желанием хотя бы увидеть Шарлотту, хотя бы просто посмотреть на нее, это превратилось для меня в навязчивую идею.

– Бруно! – крикнул я, когда терпеть стало больше невмоготу. – Вели седлать коней. Мы отправляемся с визитом.

– Хорошо, Барт. Куда отправляемся?

– Туда, где нас, возможно, застрелят.

– Хорошо, Барт.

К подножию холма, на котором стоял Жальер, притулился новый, с иголочки, паромобиль. Два дюжих молодчика при виде нас вылезли из салона наружу и замерли, облокотившись на капот.

Я соскочил с коня, бросил поводья Бруно, взлетел по извилистой тропе и заколотил кулаком в ворота.

– Что вам угодно, сударь? – отозвался мужской голос по другую их сторону.

– Мне угодно видеть графиню де Жальер. Прямо сейчас.

– У графини гость, сударь.

– Мне наплевать. Передайте ей…

Договорить я не успел. Створки ворот приоткрылись, и в образовавшемся зазоре я увидел шагающего ко мне по садовой дорожке усатого брюнета в котелке и черном сюртуке с белой розой в петлице. Брюнет помахивал тростью, наверняка скрывающей клинок. Он остановился в пяти шагах, глядя на меня надменно, с прищуром, будто оценивая, чего я стою.

– Ты кто таков? – спросил он, так, видимо, и не составив мнения.

В этот момент из дверей замка выбежала Шарлотта и застыла, прикрыв рукой рот и глядя на нас.

– Я спросил, кто ты таков.

– Не твое дело, ублюдок, – машинально ответил я, не в силах оторвать от Шарлотты завороженного взгляда.

– Что ты сказал, щенок?

Я тряхнул головой и пришел в себя.

– Сказал, что кто я такой, не твое дело, пес, – моя ладонь метнулась к эфесу шпаги.

– Не здесь! – резко бросил он. – Спустимся вниз, сопляк.

Я развернулся и, стиснув зубы, широко зашагал по тропе. Я не видел, как Лапорт за моей спиной подал знак. Я успел лишь заметить вскинутый навстречу мне ствол, а в следующий миг началась стычка. Бруно, изогнувшись в седле, выстрелил, револьвер вылетел у целящегося в меня молодчика из ладони. Второй отскочил в сторону и пал на одно колено, в каждой руке у него было по стволу, он выпалил из обоих разом, но мгновением раньше Бруно поднял жеребца на дыбы. Конь, грудью приняв предназначенные седоку пули, завалился на круп. Бруно соскочил, перекатился в падении и оказался в двух шагах от стрелка. Страшный прямой в лицо швырнул того на землю, и Бруно бросился на второго. В этот момент я уловил движение за спиной, развернулся, выдернул шпагу и чудом успел отразить летящее в лицо острие. Шатнулся в сторону и рубанул наотмашь.

Удар пришелся Лапорту по плечу. Трость выпала у него из руки, хлестанувшая из раны кровь перекрасила белую розу в петлице в алую. Лапорт тяжело осел на тропу, глядя на меня снизу вверх, надменности в его взгляде больше не было.

– Еще раз увижу – убью, – пообещал я. – Ты понял?

Я спустился вниз на дорогу и эфесом шпаги высадил у паромобиля лобовое стекло. От души заехал ногой в живот корчащемуся у переднего колеса молодчику, который в меня целился, и обернулся к Бруно.

– Неплохо ты их, – сказал я. – Этот запросто мог бы меня пристрелить.

– Не мог бы, Барт. Пока есть я, с тобой ничего не случится.

* * *

Бруно убили неделю спустя, майской ночью, в грозу.

Я вскинулся на постели, вскочил, отчаянно пытаясь удержать ухом звук, вторгшийся в сон между двумя громовыми раскатами. Потом бросился вниз по лестнице, уже понимая, зная уже, что это был за звук. Бруно с револьвером в руке лежал навзничь на пороге библиотеки. Я подскочил к стене, рванул на себя похожий на птичий клюв рычаг, под потолком вспыхнули электрические лампы. Бруно был мертв, арбалетная стрела пробила ему переносицу. Я подхватил револьвер, метнулся из библиотеки в гостиную, оттуда в оружейную. Нигде не было ни души, лишь стоял у створчатого окна, скалясь мне в лицо, дурацкий скелет по прозвищу Жальер.

С четверть часа я метался по замку, затем вернулся к тому месту, где лежал названый брат. Рядом с ним я просидел до утра, пока нас не нашла прислуга. Не помню, что было потом. Жандармы, врачи, бормочущий нескладные слова утешения папаша Жоффре. Пришел в себя я лишь к вечеру.

– Пока я есть, с тобой ничего не случится, – вслух повторил я слова покойного брата.

Бруно больше нет, осознал я. Теперь моя очередь. Невидимый убийца расправится со мной так же, как с моими предшественниками. Он и вчера приходил за мной, и прикончил бы меня, не будь Бруно.

Продать все и уехать, навязчиво билась в висках единственно верная, спасительная мысль. Собрав волю, я отмел ее, отринул. Я знал, что никуда не уеду до тех пор, пока не поквитаюсь с тем, кто преследует мой род, или пока он не сквитается со мной.

На следующее утро в Орво пришла Шарлотта.

– Графиня де Жальер, – доложил камердинер.

Я вскочил, метнулся вниз по лестнице в сад. Застыл на пороге, глядя на стоящую у крыльца Шарлотту.

– Вы, – промямлил я. – Вы…

– Барон Этьен, – мягко сказала она, потупившись. – Вам следует уехать отсюда. Немедленно, не теряя времени.

– Почему? – подался к ней я. – Почему я должен уехать?

– Если вы останетесь, мой отец убьет вас.

Я ужаснулся, решив, что Шарлотта повредилась умом.

– Ваш отец? – повторил я участливо. – Полноте, ваш отец мертв.

– Он умер. Но за три часа до смерти дал клятву Жальеров, ту, что всегда сбывается. Передо мной и вашей мачехой отец поклялся извести мужчин баронского рода д’Орво, всех, под корень. Он почти сдержал клятву. Вы – последний.

– Шарлотта, – пролепетал я. – Шарлотта, умоляю вас. Граф Анри де Жальер не может сдержать никакой клятвы. Он умер, мой отец убил его в поединке. Я сожалею об этом, но…

Шарлотта вскинула на меня взгляд.

– Барон Этьен, прошу вас, уезжайте. Вам не избежать мести моего отца, но вы можете отдалить ее. Здесь вы обречены.

Она повернулась и по садовой дорожке заспешила прочь. Я ошарашенно смотрел ей вслед. Затем рванулся, в десяток прыжков догнал и заступил дорогу.

– Что случилось между моим отцом и вашим? – твердо спросил я. – Прошу вас, ответьте, и я не стану больше вам докучать.

Шарлотта отвела взгляд.

– Что ж… Маргарита д’Орво вступила с моим отцом в связь. Она уговаривала его помочь ей избавиться от мужа, чтобы завладеть наследством. Отец был влюблен в нее, но нашел в себе силы отказать. Тогда ваша мачеха устроила так, что барон застал ее наедине с любовником. Остальное вы знаете. Но есть еще кое-что. Однажды, когда ваша мачеха была еще жива, ко мне приходил человек. Он предлагал огромные деньги, если я соглашусь наложить на Маргариту заклятье Жальеров.

– Вы? – опешил я. – Так это вы ее…

Шарлотта грустно улыбнулась.

– Вы ошибаетесь, барон, – проговорила она. – Я отказалась. Теперь прощайте. Я благодарна вам за то, что вы неделю назад сделали для меня.

* * *

Следующие трое суток я провел взаперти, пытаясь разобраться в том, что произошло. Одну за другой я строил догадки и выдвигал версии, одну за другой их отметал. Шарлотте я поверил, поверил безоговорочно. Но разобраться в фатальной цепочке смертей оказался не в силах.

Догадка забрезжила у меня в голове наутро четвертого дня. «Мой отец убьет вас», – сказала Шарлотта. Но граф Анри де Жальер мертв и, следовательно, сделать этого не может. Однако с чего я взял, что он и на самом деле мертв?

Я вскочил с кресла и заходил по гостиной. В смерти графа были уверены все, с кем я до сих пор имел дело, включая его собственную дочь и капитана жандармерии. Но если предположить, что Анри де Жальер жив, тогда…

Тогда тоже ничего не выходит, осадил себя я. Пробраться незамеченным в замок и совершить пять убийств не под силу ни живому, ни мертвому. Хотя почему, собственно, пять? Маргариту д’Орво явно задушил кто-то иной, не тот, что расправился с прочими и теперь готовится прикончить меня. Шарлотта сказала, что к ней приходил некто и предлагал деньги в обмен на заклятье. Этот некто явно не тот, кто умертвил остальных. То есть, по словам той же Шарлотты, не граф де Жальер, покоящийся сейчас на кладбище.

На кладбище, задумчиво повторил я. Если предположить, что граф жив, то в могиле его нет.

Часом позже я растолкал в кладбищенской сторожке гробовщика.

– Хочешь заработать, приятель? – предложил я.

– Заработать любой не прочь, – уклончиво ответил он. – Все зависит от того, сколько платят, и что надо делать за эти деньги.

– Сущие пустяки. Плачу пять тысяч франков, если разроешь одну могилу и покажешь мне, кто или что там лежит.

Гробовщик истово закивал.

– Конечно, сударь. Разумеется. За такие деньги я готов разрыть десяток могил. Какая именно вас интересует?

– Та, в которой лежит граф Анри де Жальер.

Гробовщик отпрянул, затем в страхе уставился на меня.

– Вы что же, сударь, – пролепетал он. – Вы были с ней заодно?

Я ухватил его за грудки.

– С кем заодно? Говори, ну!

Через пять минут я, ошеломленный и ошарашенный, покинул сторожку. Могилу не было нужды раскапывать – она пустовала. Шесть лет назад меня опередили. Маргарита д’Орво заплатила гробовщику за эксгумацию тела графа, от которого остались к тому времени одни кости.

Какого черта, раз за разом пытался сообразить я. Мачеха украдкой изымает останки. Она же присутствует при предсмертной клятве покойного. Вскорости от разрыва сердца умирает мой отец. Получается, что эти три события связаны. Только как?

Я чувствовал, что разгадка близка. И только теперь осознал, что Шарлотта права – я в смертельной опасности. Кто бы за этим всем ни стоял – я следующий. Усилием воли подавив желание срочно бежать отсюда куда подальше, я дал телеграмму в Марсель. Адресована она была Иву Лекруа и Эжену Тибо. Содержание телеграммы уложилось в два слова: «немедленно приезжайте». Кем бы ни был убийца, ему теперь предстояло иметь дело с тремя, каждый из которых не раз чудом разминулся с костлявой.

Допустим, чтобы клятва исполнилась, покойника из могилы надо извлечь, рассуждал я, шагая от телеграфной станции к замку Орво. Вопрос – зачем? Зачем извлекают покойников из могилы? Не для того же, чтобы оживить.

Внезапное прозрение садануло меня по сердцу и перехватило дыхание. С минуту я стоял недвижно на ставших вдруг ватными ногах. Затем побежал. Старик Фогельзанг, отдуваясь, пил чай у себя в пристройке. Я ухватил его за тощее предплечье и выволок наружу.

– Кто тебя нанял? – рявкнул я на старого механика. – Кто, спрашиваю, выписал тебя из твоей Австро-Венгрии или откуда ты там и привез сюда?

– Вы есть идиот, герр барон? – скривил дряблые губы старик. – Вы не уметь задавать вопрос. Я не отвечать.

– Извините, – выдохнул я. – Скажите, это баронесса д’Орво нашла вас?

– Да, – гордо кивнул старик. – Теперь вы уметь спрашивать. Я иметь честь служить баронесса.

– Что находится под полом оружейной?

– Вы знать, герр барон? – удивленно заломил бровь старик. – Откуда вы знать?

– Не имеет значения. Я спрашиваю, что там.

– Там есть провода. Много провода. Они идти от катушка к другой механизмус.

– Этот механизмус ловит молнии, так?

– Вы есть глуп, герр барон. Много глуп. Молния нельзя ловить. Можно превращать сила. Свет молния есть энергетический сила, вы понимать?

– Теперь понимать, – сказал я устало. – Теперь я много понимать, старая сволочь. Ты что же, видел, что рядом с тобой убивают людей, и молчал?

Старик распрямил узкие костлявые плечи.

– Это не есть мой дело, – сказал он. – Мой дело есть работать за деньги. Вы знать, кто я есть? Я есть лучший мастер Европа. Магический механика, герр барон. Я учиться Венский университет. Механизмус превращать светлый энергетический сила в темный, вы понимать? Свет превращать в тьма. Я есть…

Я не дослушал. Плюнул старику под ноги и отправился в оружейную.

Скелет стоял на прежнем месте – у створчатого окна. Я внимательно осмотрел его, нашел выбоину в грудине, которую оставила пуля Бруно. Отступил на шаг. Покойный Антуан назвал скелета Жальером. Что ж – он как в воду глядел.

– Приветствую вас, граф Анри, – сказал я скелету. – Жаль, вы не можете сейчас меня слышать. Другое дело гроза, не так ли? Увы, грозы вы здесь не дождетесь. Я распоряжусь – вас сегодня же отнесут обратно на кладбище.

Мне хотелось сорвать со стены ближайшую алебарду и разрубить, раскрошить эти кости. Вместо этого я подбил ботинком ступни скелета, плюнул в щерящийся проводами механизмус и пошел прочь.

Маргарита д’Орво подменила человеческий костяк. Безымянного бродягу по кличке Жальер сменил Жальер настоящий. Одержимый клятвой, которая посмертно сбывается. Маргарита выписала из Вены чудаковатого старика, и тот довел задуманное ею до конца. Свет молнии становился смертельной тьмой, стоило только заполнить механизмус энергетической силой.

Не мудрено, что отец и Робер умерли на месте от ужаса, увидев оживший кошмар. Антуан и Бруно нашли в себе силы сопротивляться, и возродившийся на считаные минуты к жизни покойник убил их тем, что попалось под руку, после чего спокойно занял обычное место у окна.

Обессиленный, я добрел до спальни и повалился в постель. Ночь прошла без сновидений, а наутро я велел подседлать коня.

– Барон Этьен д’Орво с визитом, – заколотил я кулаками в ворота, врезанные в ограду замка Жальер. – Я хочу видеть графиню.

Шарлотта встречала меня в дверях, так же, как я ее каких-то пять дней назад.

– Человек, который приходил к вам, сударыня, был моим братом? – спросил я вместо приветствия.

Шарлотта кивнула. Последняя деталь кровавой мозаики встала на место. Робер, не добившись от Шарлотты согласия на заклятие, решил рискнуть. По-видимому, он спрятался в каком-либо укромном уголке замка. Ночью выбрался из укрытия и задушил ненавистную мачеху. Затем имитировал возвращение из загородной поездки. Дело сладилось – Робер получил наследство и титул, но он не знал, что в оружейной зале ждет своего часа припасенная для него покойной мачехой смерть.

– Барон Этьен…

Я вскинул на Шарлотту взгляд.

– Я не стал глумиться над останками вашего отца, – сказал я. – Во мне нет к нему ненависти.

– Благодарю вас.

Я стоял и смотрел на нее. Зеленоглазую, золотоволосую, гордую. Я чувствовал себя так, словно вместе с останками графа похоронил нечто другое – возможно, самое дорогое и ценное для меня.

– Прощайте, – сказал я и двинулся к воротам.

– Постойте же!

Я обернулся через плечо.

– Этьен, клятвы Жальеров всегда сбываются. Вы получили всего лишь отсрочку. Пока последний мужчина рода д’Орво жив, клятва остается в силе.

Я криво усмехнулся.

– Что ж, меня это устраивает.

– Вы уверены, барон? Вы могли бы… – Шарлотта вдруг покраснела. – Могли бы сменить фамилию.

Я медленно отрицательно покачал головой. За восемь лет скитаний я в грош не ставил семью и родовой титул. Но теперь…

– Никогда, – сказал я. – Меня зовут его милость барон Этьен Д’Орво. Закончим на этом.

Я спустился с холма на дорогу и вскочил в седло. От леса, нещадно пыхтя, катился видавший виды паромобиль. В паре десятков шагов от меня он остановился. Малыш Лекруа и Носатый Тибо выскочили на дорогу.

– Ты живой, Баронет? – подбежал ко мне Малыш. – Слава богу! Мы уж думали…

– Живой, – признал я, спешившись. – Вернее, пока живой. Только уже не баронет, а барон, как вам это нравится, парни? Мне тут посоветовали сменить фамилию, чтобы уцелеть, – я обернулся к замку и вдруг увидел замершую в воротах Шарлотту. – Сменить фамилию, – повторил я растерянно. – Посоветовали. Мне. Только что.

– Что с тобой, Баронет? – обеспокоенно заглянул мне в глаза Носатый Тибо. – Мы думали, тебя уже нет на свете. Спешили так, что черти бы не угнались. И, выходит, все равно опоздали?

– Нет, – пробормотал я, не отрывая от Шарлотты взгляда. – Мне сейчас кажется, вы приехали как раз вовремя. Возможно, мне и в самом деле надо сменить фамилию. Видите ту девушку? Это она посоветовала. Я, правда, не знаю, верно ли ее понял. Но вдруг… Вдруг верно? Нам тогда понадобятся два свидетеля на церковной церемонии.

## Вячеслав Бакулин. Андромеда для андромеха

> Ире и Антону

> В безбрежности неба,
> в бескрайности ясной пустыни
> Сражались лишь птицы
> и гибли лишь птицы доныне.

> «Песнь о Нестерове»

> (журнал «Искры». № 35. Сентябрь 1914 г.)

– Это просто возмутительно, сэр.

Густые брови сэра Уильяма Фрэнсиса Кларенса Гастингса, 15-го графа Хантингдона и Пятого Морского лорда[1] Адмиралтейства, изумленно ползут вверх. Он даже подается вперед, привстав с кресла и упершись обеими руками в палисандровую столешницу. Для Его лордства, славящегося невозмутимостью и выдержкой в любой ситуации («Когда при Ватерлоо одному из генералов Веллингтона вражеское ядро оторвало ногу, и герцог воскликнул: «Мой бог, сэр, да у вас, кажется, нет ноги!», тот ответил: «Увы, сэр, боюсь, что вы правы!» И лишь потом этот истинный образец офицера и джентльмена позволил себе упасть с лошади и потерять сознание!»), – поведение неслыханное.

– Милорд, я сожалею, если что-либо сказанное или сделанное мною…

– Не извольте перебивать, сэр.

Разумеется, сэр Уильям не повышает голоса. Букингемский дворец или заваленное трупами поле боя, горечь поражения или триумф победы – тон его одинаково ровен. Только вот от этого спокойствия порой веет полярным холодом, а взгляд лорда бывает тяжел, словно паровой молот.

– Итак, правильно ли я вас понял. Находясь в отпуске, вы отдыхали во Французской Северной Африке?

– Не совсем так, милорд. В соответствии с приказом Адмиралтейства я совершал экспериментальный беспосадочный перелет с Сицилии в Тунис.

В глазах цвета дуврских волн мелькает тень интереса:

– Вот как? «Бристоль Скаут», я полагаю?

– Так точно, милорд. Цельнодеревянный одностоечный биплан с тянущим винтом. Ротативный мотор «Гном» мощностью восемьдесят лошадиных сил.

– Благодарю, я помню. И что же, приказ был отдан непосредственно вам?

– Никак нет, милорд. Я вызвался добровольцем и действовал инкогнито. Под видом британского спортсмена-любителя – состоятельного и немного эксцентричного.

– Надо полагать. Сомневаюсь, чтобы член Тройственного союза позволил офицеру Антанты подобные эксперименты. Даже если учесть итальянскую осторожность и то, что этот офицер – британец[2].

– Вы совершенно правы, милорд.

Пальцы сэра Уильяма выбивают короткую дробь по лежащей перед ним кожаной папке с документами. Взгляд скользит по батальному полотну кисти Кармайкла[3] на стене и вновь возвращается к собеседнику.

– Продолжайте.

– Слушаюсь, милорд. Полет прошел успешно, но при посадке мой аэроплан получил повреждение.

– Это произошло вследствие вашей ошибки?

– Никак нет, милорд. Вследствие особенностей ландшафта. Занесенный песком камень, милорд.

– Положим. Дальше.

– Кроме того, уже на земле обнаружилось еще несколько проблем, требующих устранения перед продолжением полета, а именно…

Сэр Уильям недовольно поджимает губы.

– Избавьте меня от технических деталей, сэр. Если я пожелаю подробностей, то запрошу ваш официальный отчет. Я уже понял, что вам понадобился авиатехник.

– Совершенно верно, милорд. А также врач.

* * *

«Только бы не разрыв связок! Только не это!» – умоляет небеса молодой человек. Увы, пронзительно-голубая высь, кое-где украшенная невесомым безе облаков, безмолвствует, зато левая нога напоминает о себе все настойчивее. Кроме того, сержант, откомандированный в сопровождающие «британскому спортсмену» комендантом французской крепости-порта Ла-Гулетта, отличается просто феноменальной болтливостью.

– Должно быть, дьявольски сильно она вас донимает, а? – уже в третий раз за последние два часа интересуется он с бесцеремонностью, присущей всем южанам, а южанам-французам – вдвойне. После чего кивает на пострадавшую конечность британца, со всем возможным комфортом устроенную на подушке. – Вон вы как побледнели… Да уж, не вовремя наш дядюшка Пьер свалился с лихорадкой. Он бы в два счета разобрался с вывихом, или что там у вас… Ну ничего, дружище, потерпите еще чуточку. Недолго осталось. Правда, Сугейб?

Туземный солдат, правящий повозкой, к счастью, является полной противоположностью начальнику и лишь молча кивает, сверкая белозубой улыбкой на загорелом дочерна лице.

– Майор Фонтэн говорит: «Дантес!..» Читали Дюма, а? «Граф Монте-Кристо»? Эдмона Дантеса помните? Тоже марселец, между прочим! Пустяк, а приятно… Так о чем я? Да! «Дантес! – говорит майор Фонтэн. – Ты ведь всех в округе знаешь, верно? Нашему британскому гостю нужен самый лучший доктор, а его аэроплану – и как вам только не страшно по небу-то, а? Я бы ни в жисть! – а его аэроплану – самый лучший техник. И быстро». «Будет исполнено, мой майор! – отвечаю я. – Уже бегу, мой майор. Доктор для человека, доктор для “птички”».

Англичанин вновь изображает вежливую улыбку, мысленно проклиная себя за знание французского языка и с тоской разглядывая очередную пальму. Увы, пальма точно такая же, как и все прочие, встретившиеся им по дороге. А было их немало. Толстая или тонкая, высокая или низкая – вот и вся палитра различий. Британец к этому моменту вряд ли может сказать определенно, что осточертело ему больше – эти пальмы или сержант Дантес. Пальмы, по крайней мере, не разговаривают.

– «Быстро», – говорит майор Фонтэн, – и я начинаю думать. А потом хлопаю себя по лбу – вот так, будто комара давлю – и говорю что, а? Не знаете? Ну а ты, Сугейб? Помнишь, что я тогда сказал?

Солдат, даже не поворачивая головы, пожимает плечами, что можно понять и как утверждение, и как отрицание. Впрочем, сержанту, кажется, его ответ совершенно неважен.

– Вот именно! «Сугейб! – говорю. – Я – гений. Нам нужно два первоклассных доктора сразу, и нужно быстро. Ничего себе задачка, а? Но я ее решил. Так что запрягай, mon cher Сугейб, и едем к мсье Кэмпбелу. Да-да, Александру Кэмпбелу! Тем более что наш гость – англичанин, и мсье Кэмпбел тоже…»

– Шотландец, – не выдерживает пилот. И, видя явную растерянность на лице сержанта, с недостойным джентльмена злорадством уточняет: – Судя по имени, стопроцентный «scoit»[4].

– Э-э?

– Одно из самых страшных оскорблений в устах моего отца. Так у нас называют людей, говорящих по-английски с шотландским акцентом.

Дантес, почесав за ухом, начинает было про «Англия, Шотландия, какая разница-то, а?», но мстительный британец тем же тоном произносит: «В самом деле? Очень может быть. Я слышал, что и Франция ничем не отличается от Фландрии…» – и до конца пути наслаждается тишиной да сердитым сопением обиженного сержанта. Откидывается на сиденье, прикрыв глаза, и оказывается совершенно не готов к тому, что увидит.


Покрытая пятнами масла и ржавчины рабочая одежда. Несомненно, мужская, но подогнана под гибкую фигурку так, чтобы не сковывать движений и одновременно не давать слишком уж разгуляться откровенным взглядам посторонних, случись таковые поблизости.

Тяжелый гаечный ключ, небрежно сжимаемый в левой руке. Длинные пальцы с чернотой, намертво въевшейся в поры кожи и под коротко обрезанные ногти. Наверняка при взгляде на них презрительно сморщила бы носик не одна лондонская модница. Впрочем, это – а также многочисленные царапины и даже пара синяков – не столь уж заметно благодаря великолепному оттенку кожи – темно-золотистому, медовому, теплому.

Прекрасной формы нос, по-европейски тонкий, с узкими крыльями, так не похожий на те широкие и приплюснутые, которыми обычно отличается большинство негроидов. Губы, при взгляде на которые приходит на ум лишь одно определение – «сочные».

Слегка вьющиеся волосы туго зачесаны назад и забраны в «конский хвост». Высокий лоб охватывает кожаная ленточка с очками-«консервами», защищающими глаза при работе с металлом. А эти глаза – огромные, влажные, с длинными пушистыми ресницами и чуть приподнятыми уголками, отчего их взгляд немного лукав и насмешлив, – стоит не просто защищать. «За благосклонность таких глаз мужчины испокон веков убивали и умирали», – думает ошарашенный пилот.

На вид незнакомке вряд ли больше, чем ему, то есть немногим за двадцать. Она дочь того самого мсье Кэмпбела, который «дважды доктор», поскольку действительно профессор медицины и по совместительству – механик, способный творить настоящие чудеса. И этот чудотворец, увы, позавчера уехал в Америку. Когда вернется? О, вряд ли раньше, чем к Рождеству, но это не беда. Мы что-нибудь придумаем и без него, правда?

– Обязательно… – китайским болванчиком кивает молодой человек, при помощи Сугейба с трудом выбираясь из повозки. Словно в тумане он слышит, как сержант представляет его хозяйке: «…летчик… поломался… британец, правда, и шотландцев, должен заметить, не любит…» – экая ты, оказывается, скотина, сержант Дантес!

Девушка заливисто смеется и рассказывает старую шотландскую байку. Дескать, Господь, создав Шотландию, говорит архангелу Гавриилу: «Вот Мое лучшее творение! Изумительная, в меру прохладная погода, живописные горы, луга и озера. А уж до чего сильные, красивые, храбрые и добродетельные люди населяют эту землю! Вдобавок Я даровал им чудесную музыку и дивный напиток под названием “виски”. Вот, отведай!». Посмаковал Гавриил виски, восхитился и изрек: «Воистину, велик Господь! Но не слишком ли Ты щедро обошелся с этим народом? Не боишься их избаловать?» И ответил Творец: «Эээ, ты еще не видел, кого Я им подсунул в соседи!»

Теперь уже смеются все трое – даже британец, которого сейчас его горящие ярко-пунцовые уши беспокоят несравненно больше возможной травмы.

Дантес прощается, и они с Сугейбом отправляются в обратный путь, поручив молодого человека заботам «несравненной мадемуазель Дро».

Андромеды…


– …Моя покойная мама была хоть и не царицей, но все же чистокровной эфиопкой, а папа – большой оригинал. Именно из-за этого, кстати, – ну, еще и из-за гордости, конечно; недаром у французов есть поговорка «Fier comme un Ecossais[5]», – он не смог оставаться на родине. Его эксперименты с механическим протезированием… Папа часто шутит, что в Средние века давно бы уже угодил на костер, а в наше благословенное время всего-навсего лишился кафедры в университете Сент-Эндрюса.

Английский Андромеды безупречен, но название города она произносит с нарочито шотландским акцентом, «Сент-Андрус», чтобы подразнить гостя. Но молодой человек только рад этому: дразня его, Дро почти всегда смеется. А ее смех – мягкий, переливчатый и удивительно искренний, лишенный даже тени жеманности – самое прекрасное, что он когда-либо слышал в жизни.

Опасения британца, к счастью, не оправдались – никакого разрыва связок, просто сильное растяжение. Оставив гостя на попечение двух слуг-берберов, Андромеда, не слушая никаких возражений, в сопровождении еще двоих едет к месту посадки «Скаута». И через сутки возвращается уже на аэроплане. Да-да, в искусстве управления воздушной машиной она вряд ли сильно уступает профессиональному пилоту. Хотя есть ли что-то, чего не умеет эта удивительная девушка? («Папа часто повторяет, что девиз Сент-Андруса – Aien aristeuein[6]. А еще он говорит: хочешь добиться успеха – усвой как следует два правила. Первое: сначала поверь в то, что ты действительно способен его добиться. Второе: принимаясь за какое-нибудь дело, даже сколь угодно малое, либо приложи максимум усилий для того, чтобы завершить его безупречно, либо не берись вовсе. Знали бы вы, как он меня гонял! И в механике, и в медицине. Студентам университета, должно быть, такого и в кошмарах не снилось!»)

Девушка снова заразительно хохочет, отчего на ее щеках появляются очаровательные ямочки. Летчик слушает ее и улыбается. Он вообще не уверен, что за всю прошлую жизнь улыбался хотя бы вполовину столько, как в эти волшебные, восхитительные дни. Дни, в которые он внезапно открывает для себя совершенно неведомые доселе цвета, запахи и звуки. Дни, в которые ему хочется, наплевав на тщательно пестуемую с раннего детства рассудительность и сдержанность в эмоциях, подобающую истинному джентльмену, беспричинно смеяться, петь и обнимать весь мир. Хотя бы мир. Потому что весь мир сейчас – это она.

Рассветы и закаты. Солнце и ветер. Море и песок. Цветы и пальмы… мой бог, какие они, оказывается, разные! Почему он не видел этого раньше?

«Скаут» давно уже полностью приведен в порядок и даже несколько усовершенствован. Нога тоже ведет себя прилично. Сержант Дантес приезжал в очередной раз пару дней назад, интересовался, не нужно ли чего. Смотрел на англичанина странным долгим взглядом. Верный Сугейб улыбался, как всегда молча, и слегка кивал каким-то своим мыслям.

А дни все идут, перетекают один в другой, сливаются в щемящее, пронзительное, звенящее безвременье…


Солнце тонет в море. Ночной ветер шепчется с листьями пальм, а соленый прибой отвечает ему так вкрадчиво. От запаха жасмина и еще каких-то неведомых цветов кружится голова. Кружится настолько, что хочется упасть спиной на остывший после дневного пекла песок, раскинув руки крестом, и зажмуриться крепко-крепко. Но даже так, сквозь опущенные веки, по-прежнему видеть волшебный, немного шальной и удивительно родной блеск ее глаз.

– Так странно… Почему-то я самого детства была уверена, что, раз я Андромеда, то моего мужа непременно должны звать Персеем. А папа смеялся и говорил, что это может оказаться проблематичным. Где ж найти чудака-родителя ему под стать?

Перехватывает дыхание. Хоровод в голове прекращается резко, вдруг, будто налетев с размаха на бетонную стену.

– Например, в Англии, – с трудом выговаривает молодой человек, открывая глаза. И быстро-быстро, словно боится, что его оставит решимость, продолжает: – Нет, не говори ничего, позволь мне закончить. Я действительно британец, но Ричард Грей – не мое имя, и в Тунисе я очутился совсем не по той причине, которую озвучил итальянцам, французам и… тебе. Богатый спортсмен-повеса – лишь маска, дорогая. Хотя мой отец там, в Англии, весьма богат и влиятелен. А еще он очень знатен. Настолько, что, в соответствии с древней традицией, назвал своего единственного сына пышным рыцарским именем Персиваль. Именем, которого он… я… всегда стеснялся, предпочитая простое «Перси».

Девушка некоторое время молча пересыпает песок из кулака в ладонь и глядит в море. А когда вновь решается заговорить, голос ее слегка дрожит:

– А я-то думала…

– Дро…

– Нет, теперь ты позволь… закончить мне, – она сглатывает раз, другой, словно что-то в горле – плотное, шершавое, колючее – мешает ей говорить. – Черт, да ты представить себе не можешь… столько раз я произносила твое имя. То, под которым узнала тебя. Произносила вслух и про себя. Пыталась петь его и кричать. Ричард… Рич… Ричи… Рики… Дик… Дикон… Не то. Не отзывается. Глухо. Мертво… – по ее щекам медленно текут слезы, дрожь в голосе усиливается. – И немецкое Рихард. Французское Ришар. Итальянское Рикардо… А дело вовсе не в том… не в том…

– Дро… Моя Дро…

* * *

– И вы, сэр, член одной из славнейших фамилий Империи, наследник рода, известного с одиннадцатого века, офицер Королевской военно-морской авиации с блестящим будущим, вы обвенчались с этой… особой. Женщиной, стоящей неизмеримо ниже вас на сословной лестнице. Полукровкой, рожденной в сомнительном союзе шотландского авантюриста, под страхом тюремного заключения высланного из собственной страны за богопротивные эксперименты, и темнокожей невольницы. Достойной дочерью своего отца, занимающейся ремеслом, о коем благовоспитанной девушке грешно даже подумать. Обвенчались тайно, не испросив родительского благословения, поскольку вам в нем, разумеется, было бы отказано. Что же вы молчите, сэр?

– Милорд… Я отправил родителям письмо…

– О да! – сэр Уильям не скрывает сарказма. – Почти полгода спустя. Поскольку предстать перед ними рука об руку с супругой, конечно, не посмели.

– Нет, милорд. Потому что началась война. А я, как вы только что справедливо напомнили, оставался британским офицером. И лишить меня священного права сражаться за мою страну не мог ни он, ни король, ни сам Господь Бог. Мой отец был вправе отречься от сына, который, как он считал, опозорил его, и он поступил именно так. «Ты говоришь, что выбрал любовь? Так довольствуйся отныне лишь ею!» – вот все, что было в его ответном письме, которое я получил много позже, во Франции. Я очень хорошо помню тот день, милорд. Шестое апреля тысяча девятьсот шестнадцатого года. День, когда я умер…

* * *

Три британских аэроплана «на охоте» в районе Камбрэ. В составе этой мини-эскадрильи и старший лейтенант Перси Гастингс – опытный пилот с шестью подтвержденными победами на личном счету, переведенный из морской авиации в первое крыло поддержки армии.

Примерно через полчаса после вылета пилоты замечают одинокий «Фоккер», идущий значительно ниже их, словно провоцируя. Просигналив, покачиваясь с крыла на крыло: «Атакую!», лейтенант Гастингс направляет свой истребитель вниз, заходя немцу в хвост. Дает короткую пристрелочную очередь, но противник делает резкий крен вправо. Две крылатые машины начинают смертельный танец на высоте в десять тысяч футов над землей. Кружат друг за другом, как сумасшедшие, выжимая из двигателей максимально возможное на все более головокружительных виражах. Каждый стремится оказаться в «мертвой зоне», но если противники стоят друг друга, то «Фоккер» более легок на подъем и маневрен, чем истребитель британца. Это и решает исход дела – ему все-таки удается зайти сверху и сзади. К тому времени высота меньше на три с половиной тысячи футов, а ветер благоприятствует «Фоккеру», относя обе машины все ближе к немецким позициям.

До германских окопов остается примерно полмили, когда Перси понимает, что чересчур увлекся, израсходовав куда больше горючего, чем следовало бы, а враг вот-вот превратит хвост его машины в крошево. Британский пилот бросает машину в штопор, одним махом снижаясь еще на четыре тысячи футов, но немец не отстает. Круги, которые описывают аэропланы, становятся все у́же, и теперь их разделяют едва ли не полтораста футов. Если бы не шлемы и летные очки, пилоты вполне смогли бы разглядеть выражения лиц друг друга. К тому времени у Перси остаются лишь две возможности: приземлиться на вражеской территории или постараться улететь за линию фронта. Разумеется, он выбирает второе. Остались сущие пустяки – поскорее разобраться с проклятой «птичкой» кайзера.

Противостояние выходит на финальную стадию. Стараясь обмануть вражеского пилота, британский истребитель отчаянно петляет, щедро расходуя боекомплект, хотя до этого состязание заключалось исключительно в искусстве пилотирования. Немец, словно поняв, что развязка близка, отвечает тем же – два его синхронных пулемета то и дело плюются свинцом.

Высота ниже пятисот футов и продолжает падать. Перси пытается уйти резким зигзагом, но «Альбатрос» не отстает. Подныривает, задирая нос и беспрерывно поливая противника очередями, сливающимися в две сплошные линии. Они скрещиваются, вспарывая днище истребителя, как винтовочный штык – банку тушенки. Круша, перемешивая дерево, металл и живую плоть в одно. Мир Перси Гастингса затягивает багровая пелена, в которой есть только боль и единственное слово… крик… стон длиной в сотни миль и столетий: «Дрооооооо!!!»…

* * *

Там, за окном, бурлящая Уайтхолл – десятки автомобилей и мотоциклов, сотни людей, тысячи звуков, сливающихся в неясный гул. Там бьется, ни на миг не замедляясь, сердце огромного города. Столицы Империи, над которой не заходит солнце. Империи, ведущей величайшую войну в истории человечества. А здесь, в просторном кабинете Рипли-билдинг[7], отделенном от внешнего мира лишь двумя рядами окон, оглушительная тишина. Какое-то время ее нарушает лишь басовитое жужжание мухи цвета тусклого бутылочного стекла.

– Что же было потом?

– Потом? Мой аэроплан рухнул примерно в сотне ярдов от вражеских окопов. Падения я не помню – потерял сознание. Это и к лучшему, поскольку еще в небе я дал себе слово застрелиться, но не попадать в плен. В тот день… – стоящий перед Пятым Морским лордом слегка усмехается, – я отчего-то подумал, что мне больше не для чего жить. Что ж, я ошибся, милорд.

Сэр Уильям быстро моргает раз, другой; кто-либо иной вполне мог бы предположить, что это признак эмоции, но только не человек, вызванный сегодня в Адмиралтейство. Он слишком хорошо знает Пятого Морского лорда, чтобы не сомневаться: все дело, конечно же, в случайной соринке. Деликатно прочистив горло, он продолжает свой рассказ.

– Мой противник оказался благородным человеком. Наша пропаганда, – он одними глазами указывает на скрученную в трубку «Таймс», лежащую перед хозяином кабинета по соседству с папкой, – часто представляет немцев сущими мясниками, живодерами, начисто лишенными чести. Хладнокровными и расчетливыми убийцами. Так вот, это неправда, милорд. Германскому пилоту, при всей его выдержке и бесстрашии, как оказалось, было не занимать милосердия и уважения к достойному противнику. Он не только не прикончил совершенно беспомощного врага, не только не позволил сделать этого своим солдатам, но и добился того, чтобы тот окровавленный кусок мяса, в который я превратился, поместили в немецкий офицерский госпиталь.

Три месяца спустя, при очередном обмене военнопленными, меня передали союзникам. Именно там Андромеда и нашла меня… виноват, милорд, оговорился. Не меня. Старший лейтенант Гастингс не вернулся из боевого вылета. Дро достался безымянный калека – жалкий, беспомощный, лишившийся кисти правой руки и обеих ног выше колена. Лишившийся смысла жизни.

* * *

– Дай мне пистолет, Дро. Прошу. Умоляю!!!

– Нет, Перси. Мой Перси. Ты еще будешь летать, вот увидишь.

– Летать? – пересохшее горло исторгает хриплый, лающий смех. – Летать?! Дро, посмотри на меня! Посмотри внимательно! Твой Перси давно мертв, понимаешь?! Мертв! А обрубок, который ты видишь, он… вообще недостоин называться человеком. Потому что человек имеет две руки, две ноги и, будь я проклят, способен ходить! Пусть не летать, но хотя бы ходить!!! Не извиваться змеей с перебитым… кхххааа!..

Обтянутый пожелтевшей кожей скелет на больничной койке, кажущейся такой несуразно длинной, скручивает жестокий кашель. Зубы выбивают чечетку на краю металлической кружки, так что большая часть ее содержимого проливается мимо. Но все же калеке удается сделать пару глотков, и спазм проходит. Абсолютно седая голова двадцатипятилетнего мужчины бессильно опускается на подушку.

– Родная, к чему мучить себя и меня, когда одна быстрая, милосердная пуля способна поставить точку в этом омерзительном фарсе, и без того затянувшемся дольше всех разумных пределов? Дай пистолет! Ну же!

– Нет. Если ты все еще Перси, если хоть немного любишь меня, ты будешь бороться. За себя. За нас.

– Я люблю тебя больше всего на свете и хочу, чтобы ты была счастлива. Была свободна. Ты молода, красива, талантлива. У тебя впереди вся жизнь. Дай пистолет.

– Нет.

Минута за минутой, час за часом, день за днем длится этот поединок двух любящих людей. Поединок, в котором один из них рано или поздно должен уступить.

– …Хорошо. Давай попробуем. Но обещай мне: если ты однажды поймешь, что ошиблась… Если поймешь, что ничего не получится…

– Никаких «если», мой Персей. Aien aristeuein, помнишь? Я – твоя Андромеда. Я никогда не берусь за дело, если не уверена в победе. У меня все получится…

…И у нее действительно получается. Впрочем, как оказывается, не только у нее.

Эта дьявольская война, эта непредставимая по масштабам бойня, к тому моменту превратившаяся из европейской в мировую, обходится ее участникам слишком дорого. И материальные ресурсы – ничто по сравнению с человеческими. Окровавленные шестерни военной машины начинают прокручиваться вхолостую, не получая вдосталь свежей человечины. Грозя взрывом.

В Америке мистер Александр Кэмпбел, отец Андромеды, заручившись поддержкой ряда влиятельных промышленников и конгрессменов, проводит целый ряд операций по сращиванию живого – и неживого. Творений бога – с творениями человека. В первую очередь пациентами Кэмпбела становятся инвалиды, подобно Перси Гастингсу потерявшие конечности, но это только начало. Искусственные руки и ноги. Внутренние органы. Кожа. Кости. Говорят, профессор изобрел нечто, из-за чего инородные материалы не отторгаются человеческим организмом. Или получил его от самого Дьявола в обмен на свою бессмертную душу. Так ли это, никто не знает, но бродвейская постановка «Новый Фауст» бьет все рекорды посещаемости.

Почти сразу же, благодаря какому-то ушлому писаке, появляется термин. Обозначение. Клеймо.

Андромех.

Общество раскалывается надвое. Одни благословляют профессора Кэмпбела, другие проклинают. Первый из андромехов, заводской рабочий с искусственной кистью, полученной взамен потерянной из-за несчастного случая, разорван на куски озверелой толпой религиозных фанатиков через два дня после выхода из клиники. На жизнь самого профессора совершено шесть неудачных покушений, а двое его ассистентов гибнут прежде, чем становится ясно: запущенный маховик уже неостановим.

Первой из членов Антанты инициативу Америки поддерживает Франция. И не просто поддерживает, но и запускает широчайшую пропагандистскую кампанию. Обложки журналов, в первую очередь сверхпопулярного мужского еженедельника La Vie Parisienne, пестрят цветными иллюстрациями, на которых раскованного вида красотки страстно обнимают статных воинов с блестящими металлическими руками и ногами. Алые губы беззвучно кричат: «Хочу такого! Только такого!! Хочу!!!». «Пусть в моем теле стали больше, чем в твоем, гражданин, зато в нем бьется сердце настоящего патриота!», «Пока я сражаюсь за Отчизну, Я – ЧЕЛОВЕК!» – вот самые популярные темы плакатов, висящих в мобилизационных пунктах; президент Пуанкаре при большом скоплении народа торжественно вручает нескольким андромехам орден Почетного легиона.

В России, напротив, несмотря на предельно высокие потери убитыми и ранеными, к андромехам относятся с большой настороженностью. Поместный собор Православной российской церкви выпускает специальное воззвание, в котором провозглашается анафема андромехам и всем тем, кто способствует их появлению. Впрочем, результатом становится лишь новый всплеск антиклерикальных настроений и раскола в обществе, и без того тяжко больном социализмом. Провозвестники которого, напротив, тут же поднимают угнетаемых калек, которым «кровавый царизм» отказывает в возможности возврата к полноценной жизни, на свои знамена.

Позиция Великобритании, хотя и не отличающаяся русским радикализмом, более сдержанна. До поры…

* * *

> The Times

> Понедельник, 5 сентября, 1916 г.

> СИЛЬНАЯ РУКА ГЕРОЯ

> Андромех против цеппелина

> В ночь на 3 сентября рекордное количество немецких воздушных кораблей достигло берегов Англии. По непроверенным данным 13 дирижаблей противника с тоннами смерти на борту получили приказ, пользуясь густым туманом, прорвать системы нашей противовоздушной обороны и, зайдя с северо-запада, обрушить на Лондон свой ужасный груз. Но, в отличие от прошлого года, львы Британии были начеку и преподали славный урок германским стервятникам.

> Та ночь, когда весь город словно тонул в океане светового дыма, образованного лучами прожекторов, неравномерным мерцанием трасс и разрывами снарядов, запомнится многим. Плотнейший заградительный огонь зенитной артиллерии заставил все цеппелины освободиться от бомб значительно раньше намеченного и убраться восвояси, спасаясь от неминуемой гибели. Всех, кроме одного.

> 535-футовый колосс, настоящий воздушный Левиафан, из-за плохой видимости оторвался от остальной армады. «Ныряя» из облака в облако на большой высоте, он пытался увернуться от шарящих по небу пальцев прожекторов. Как знать, может, ему бы даже повезло, но той ночью Бог и судьба были на стороне правых. Капитан Королевского летного корпуса, в последний момент заметив дирижабль, устремился за ним в погоню на своем истребителе. В царящей кругом неразберихе отважный летчик сумел подобраться к темной туше цеппелина незамеченным и открыть огонь из пулемета. Несмотря на то, что смельчак опустошил целый диск с зажигательными патронами, атака не увенчалась успехом. Но капитан не собирался упускать противника – совершив рискованный маневр, он поднялся выше дирижабля и снова атаковал. И опять безрезультатно. Для третьей и последней атаки летчик выбрал позицию точно позади противника, чуть ниже его громадного хвостового оперения. И снова стрелок не снимал пальца с гашетки до тех пор, пока не выпустил все патроны до единого. Несколько мгновений летчик, совершенно безоружный, не считая револьвера, с глухой яростью наблюдал за уходящим в ночь врагом. И вдруг внутри непроницаемо черной оболочки дирижабля появилось свечение. Сперва еле заметное, оно стремительно распространялось вперед и вширь, становясь все отчетливее. Очевидцы утверждают, что несколько мгновений дирижабль походил на гигантский китайский фонарь из рисовой бумаги с горящей внутри свечой, скользящий по небу. Внезапно из кормовой части цеппелина вырвалось ослепительно яркое пламя. И вот уже запылал весь воздушный корабль, освещая землю чуть ли не на шестьдесят миль вокруг.

> Кто же этот смельчак, подобно библейскому Давиду дерзнувший заступить дорогу посланному кайзером Голиафу? Кто он, отплативший врагу за Ярмут и Скарборо, Хартлпул и Уитби, Лоустофт и Фолкстон?

> Андромех!

> Да-да, дорогие читатели! Небо Лондона вместе с прочими героями ныне хранит человек, чьи высочайшие моральные принципы и несгибаемое мужество не позволили ему, потерявшему на фронте правую руку и обе ноги, оставить борьбу. Вы спросите, как его имя? Увы, отважный летчик оказался также и бесконечно скромным человеком. «Так ли важно, кто я и откуда? – спросил он нашего специального корреспондента Джона Хаксли, не без труда разыскавшего героя. – Солдат, который честно исполняет свой долг. Почтительный сын и любящий муж. А имя… – он усмехнулся и сжал в кулак свой стальной протез, – …скажем, Армстронг». Когда же мистер Хаксли поинтересовался у капитана Армстронга, не хотел бы он передать кому-нибудь привет со страниц нашей газеты, пилот, немного помедлив, сказал: «Почему бы и нет? Моей любимой жене, подарившей мне новую жизнь, и моему достопочтенному отцу, разъяснившему мне, что же в этой жизни самое главное».

> Немецкая пресса не так давно утверждала, что «…наши цеппелины вознесли огненную десницу возмездия над Британией»[8]. Что ж, на это мы можем ответить агрессорам лишь одно: сколь бы ни был жарок этот огонь, он будет отражен стальной рукой истинных англичан!

> Боже, храни короля!

* * *

Сэр Уильям молча смотрит на стоящего перед ним офицера в парадной форме капитана Королевского летного корпуса. На тускло поблескивающий Крест Виктории[9] и столь же тусклый блеск пальцев правой, неживой руки. Ничто не отражается на слегка порозовевшем лице Пятого Морского лорда, когда он медленно поднимается из своего кресла. Шаг сэра Уильяма, как всегда, тверд, осанка безупречна. По-прежнему свернутую в трубку газету он сжимает в левой руке, и то, что газета эта слегка подрагивает, способен заметить только самый внимательный наблюдатель. Остановившись напротив офицера, Его лордство несколько свинцово-тяжелых мгновений смотрит ему в глаза. Во вновь наступившей тишине монотонное жужжание мухи, отчаянно бьющейся в оконное стекло, кажется особенно громким.

– А как же король? – наконец, произносит сэр Уильям жутковатым голосом, слегка звенящим от сдерживаемого с трудом негодования. – Неужели вы и Его величеству представились этим… этим именем, более подобающим какому-нибудь боксеру, дерущемуся за деньги на потеху толпе?

– Это было бы крайним неуважением к Его величеству… – слегка склоняет голову офицер. Его лордство едва слышно стравливает воздух сквозь плотно сжатые губы, похожие на идеально прочерченный сабельный шрам. И слышит окончание фразы: –…обойтись одной фамилией. Разумеется, я сообщил ему также и свое имя. Персей.

– Это… это…

– Да, милорд?

– Это неслыханно, сэр. Это возмутительно. Это позор.

– Осмелюсь уточнить, милорд: что именно?

Два удивительно похожих взгляда снова скрещиваются, словно две шпаги в руках искушенных фехтовальщиков. Короткое противоборство. Слегка проявившиеся желваки на скулах. Едва заметно увлажнившийся лоб. А потом сэр Уильям, разрывая контакт, резко отворачивается к окну. Делает три глубоких вдоха-выдоха. И вновь обращает к капитану бесстрастную алебастровую маску, вот уже скоро шесть десятилетий служащую лицом одному из самых влиятельных людей Британской Империи.

– Разумеется, я имел в виду эту статью. Ужасно. Просто никуда не годится.

Бледные губы Армстронга трогает тень улыбки. Не только германские асы умеют ценить мужество противника, способного с достоинством принимать поражение. Вытягиваясь по стойке «смирно», он щелкает каблуками:

– Вы абсолютно правы, милорд. Фотография вышла не слишком удачной…

## Вера Камша. Всё, не считая призраков

> Миле Деминой

> Вот девушка с газельими глазами
> Выходит замуж за американца.
> Зачем Колумб Америку открыл?

> Николай Гумилев

> – Кому это принадлежит?

> – Тому, кто ушел.

> – Кому это будет принадлежать?

> – Тому, кто придет.

> Артур Конан Дойл. «Обряд дома Месгрейвов»

1

– Увы, мой дорогой Гарри, – Сэр Герберт элегантно и горестно развел руками, – дать согласие на твой брак с Летти я не могу. Будем говорить прямо, ты – нищий, а моя девочка не может лишиться множества мелочей, которые делают жизнь приятной, и без которых ваш рай в шалаше обернется адом на съемной квартире.

– Летти выше этого! – «Дорогой Гарри», он же одиннадцатый барон Морноу, красивый молодой человек, будто сошедший с картины прерафаэлита, с возрастающим недоумением уставился на собеседника.

– Молодая девица не может быть выше хороших перчаток, – отрезал сэр Герберт. – Вернее, может, но тогда она ужасна или несчастна. Вижу, ты хочешь объясниться, причем не со мной; Летти тебя, разумеется, выслушает. Надеюсь, ты примешь ее ответ, как джентльмен, а не как, гм, поэт. Если захочешь обсудить свои дела, я к твоим услугам, хотя выход у тебя один – подходящая женитьба.

– Я… Я никогда…

– Мы еще вернемся к этому разговору, – сэр Герберт закурил и с удовольствием откинулся на спинку кресла. – Я очень любил твоего отца, Гарри, но все, что я могу сделать для своего покойного друга, это вытащить тебя из столицы мыльных пузырей. Не сейчас, сейчас ты будешь недоумевать и страдать. Летти должна быть в саду у качелей, можешь воспользоваться моим окном[10], вряд ли тебе хочется идти через дом…

– Благодарю вас, сэр, – Морноу заставил себя пойти по обсаженной зацветающими маргаритками дорожке спокойным шагом, но, скрывшись из глаз будущего – в этом молодой человек вопреки сказанному не усомнился – тестя, почти побежал. В чувствах Летти он был уверен свято, но действительная, пусть и преодолимая, трудность оказалась не столь хороша, как на страницах романов, а уж сэр Герберт… Ну как он только мог?!

Сэр Герберт Вилкенгем был другом детства и соседом скоропостижно скончавшегося десятого барона Морноу. Решение породниться джентльмены приняли сразу же после крестин Летиции, жениху тогда не исполнилось и четырех. Узнав о помолвке, Гарри ужасно возгордился и пребывал в таком состоянии, пока не увидел свою суженую, оказавшуюся мелкой, крикливой и противной. Гордость сменилась отчаяньем, однако папенька сказал, что все решено, а через семнадцать лет Летти будет само очарование.

На учебу Морноу-младший отбыл, не испытывая к пухленькой соседке никаких чувств, кроме досады, усугубленной родительскими напоминаниями об обязательствах перед Вилкенгемами. Год назад будущий лорд, приехав на каникулы, уныло отправился с дежурным визитом к невесте и обрел Гебу, Беатриче, Офелию… одним словом – идеал. В университет юноша умчался на крыльях любви, оказавшимися еще и крыльями Пегаса; в Вилкенгем-холл стаями летели сонеты, канцоны и оды. Заслуженные – Летиция была не только обворожительна, она изумительно чувствовала поэзию!

Читая и перечитывая ответы возлюбленной, Генри Монроу благодарил судьбу за ниспосланное ему чудо. Единственное, о чем молодой человек слегка сожалел, это о богатстве невесты и о том, что на пути к счастью нет никаких преград. Вот если б Вилкенгемы разорились, а отец, узнав об этом, потребовал бы разорвать помолвку… Но Морноу никогда не были корыстны! Вот незаконнорожденной Летти оказаться могла, если сэр Герберт в юности тайно женился на испанке или актрисе… С каким бы восторгом Гарри вышвырнул мерзкого шантажиста, заявившегося с копией брачного договора! Не сложилось – шантажист так и не появился, а в начале апреля Морноу-младшего срочно вызвали домой.

По праву гордившийся своим здоровьем отец, возвращаясь из гостей, попал под ливень и простыл; сперва болезнь не казалась опасной, потом стало поздно. Доктора с прискорбием качали головами и разводили руками; не прошло и недели, как молодой человек стал бароном и обладателем внушительной кипы векселей и закладных, в которых ничего не понимал. Он вообще ничего не понимал, только дом стал пустым и каким-то выстывшим: сдвинутые шторы, запах прописанных матери капель и тишина. Сестер и младшего брата после похорон отослали к тетке, а борзую Фэнси, повадившуюся по ночам выть в парковой беседке, по настоянию матери отдали лесничему. Не знающий чем себя занять Гарри бродил из комнаты в комнату, потому и услышал, как старшая горничная и дворецкий сетуют, что теперь у молодого лорда с мисс Летти вряд ли что-то выйдет.

Требовать объяснений у прислуги было неприлично, но Гарри, немного подумав, вспомнил, что объявление о помолвке дать не успели, а из-за траура свадьбу придется отложить. Вилкенгемы были слишком хорошо воспитаны, чтобы напомнить о себе первыми, но двухнедельное молчание Гарри могли счесть отказом от прежних обязательств. Утром молодой человек велел оседлать Француза и отправился к сэру Герберту с извинениями, только они не потребовались.

– Гарри!

– Летти!

– Гарри, папа тебе уже сказал?

Вся в розовом среди бело-розовых цветов, мисс Вилкенгем казалась самой весной, о чем Гарри и сообщил:

– Радость моя, сегодня ты прекрасней Флоры!

– Спасибо. Неужели не сказал или ты сразу прошел ко мне?

– Я видел сэра Герберта, он отказывается нас благословить, но Гретна-Грин[11] не так уж и далеко.

– Чтобы ехать в Гретна-Грин, нужен экипаж, – рассудительно заметила Летиция, – пойдем в беседку, там удобней говорить.

– Как скажешь… Летти, какая же ты смешная! Твой папа назвал меня нищим. По сравнению с вами это так и есть, но на карету и на то, чтобы снять домик в Шотландии, мне хватит. Я буду работать! Когда мне не потребуется отвлекаться на все эти семинары и лекции, дело пойдет быстрее… Первый сборник я подготовлю к изданию уже осенью и сразу же примусь за роман. Смею надеяться, у меня выйдет не хуже, чем у столь любимого тобой француза, который не имеет ни малейшего понятия о теории литературы.

– Мистер Дюма пишет весьма занимательно, – рассеянно возразила Летти. – Гарри, ты слишком джентльмен, чтобы продавать свой талант.

– Только ради тебя, – заверил талант, любуясь оленьими глазами и блестящими черными локонами. Мисс Вилкенгем затмевала всех креолок и испанок мира, к тому же она была истинной леди, чьи предки прибыли в Англию с самим Вильгельмом Завоевателем!

– Ради меня не нужно, – лучшая девушка Соединенного Королевства, а, значит, и всего мира, покачала головкой. – Гарри, мы находимся в очень стесненных обстоятельствах. Пока жив папа, он находит деньги, но только в долг, который обязательно взыщут с наследников. Твой поверенный тебе всё объяснит, потому что твой отец делал так же.

– И хорошо! – обрадовался Гарри. – Теперь никто не скажет, что я женюсь на богатой наследнице по расчету, хотя при виде тебя в корысть не поверил бы сам Шейлок! Конечно, первое время придется немного экономить, мне даже придется пойти на поводу у публики…

– Гарри, – перебила Летти, – ты или не слышишь или не хочешь слышать! Я не могу стать твоей женой! Скорее всего, мне придется выйти за мистера Баррингтона. Мортимер из Америки, но его предки родом из нашего графства, а мистер Баррингтон-старший, у него есть верфи, хочет, чтобы Мортимер женился на настоящей английской леди.

2

День померк, мир рухнул и разбился. Гарри как-то добрел по своим следам до кабинета сэра Герберта, пожал тому руку, что-то ответил, прошел через дом, сел в седло. Воспитание, отличное английское воспитание, явило свой триумф – молодой человек не совершил и не сказал ничего недостойного джентльмена. Отдохнувший Француз принял с места легкой рысцой, а за воротами, не дожидаясь приказа, свернул к Морноу. Гарри покачивался в седле и пытался отогнать боль и горечь. Потерять Летти он не мог, а девушка не верила в счастье без средств и еще меньше в то, что Генри Морноу сумеет добыть деньги. Проклятый, гнусный, богатый американец был приглашен на день рождения леди Вилкенгем, где и собирались объявить о помолвке. В распоряжении Гарри оставалось около месяца, этого с избытком хватало, чтобы подстроить побег, но написать и продать роман не успел бы и сам Дюма! Иных способов разбогатеть Гарри не видел, мелькнувшая в голове мысль об ограблении была предельно глупой, к тому же появление денег пришлось бы объяснять. Оставалось обратиться за помощью к родне, то есть к дяде Джорджу. Брат матушки, хоть его за это и порицали, водил дружбу с дельцами из Сити и вполне успешно играл на бирже, одолжить под будущий роман достаточную сумму он мог без особого труда. Конечно, придется подписать долговые обязательства, но Париж стоит мессы! Только бы дядя не уехал по делам на континент…

Сэр Джордж был в Англии, в Лондоне и даже на своей квартире, но эта удача оказалась единственной. Просьбу племянника родич выслушал внимательно, ни разу не раскрыв свою любимую табакерку с портретом ее величества, но и только.

– Это несерьезно, Гарри, – решительно объявил дядя. – Чтобы стать генералом, нужно сперва стать кадетом, и это относится не только к армии. Возможно, когда-нибудь ты и будешь литератором, я даже не исключаю, что твои писания войдут в моду, но это не тот залог, под который тебе ссудят деньги сейчас.

Я вижу для тебя лишь три выхода. Ты, разумеется, с моими рекомендациями отправляешься в колонии и с помощью опытных людей пытаешься встать на ноги.

Ты поступаешь в воинскую службу. Я к тебе достаточно привязан, чтобы потратиться на офицерский патент, но экзамен в Сэндхерсте – тут тебе придется постараться самому.

Ты женишься на девушке из достойной, состоятельной семьи, что вовсе не отметает первые два варианта. Напротив, родители охотнее вручат дочь человеку, занятому достойным делом, а девицы всегда предпочитали военных. Конечно, тебе в любом случае придется расстаться с этой ужасной прической. Останешься на обед?

– Нет, благодарю вас.

– Твое дело. Через неделю я тебя жду, обдумай все как следует. Я готов тебе помочь, и помочь серьезно, но лишь один раз.

– Спасибо, дядя Джордж, но я не могу продать свою любовь, Летти для меня все!

– Что ж, очень жаль… Тогда тебе остается только вырыть клад бедняги Фрэнсиса, но ты все же подумай. Когда я давал тебе неделю, я не учел твоих чувств. Жду тебя через месяц, и передай моей сестре, чтобы не беспокоилась. На булавки ей с девочками хватит, а сейчас надо подумать о здоровье, отдых и лечение в Бате я оплачу.

Пришлось благодарить еще раз, но мысли Гарри уже были о другом. «Клад бедняги Фрэнсиса», семейная шутка, в которой… в которой могло крыться спасение! Шанс был ничтожным, но он все-таки был!

3

«Бедняга Фрэнсис» не стал позором фамилии лишь потому, что являлся живым подтверждением благородного происхождения рода Торндайк – в старинных семействах люди со странностями нередки. Впрочем, Фрэнсис особых хлопот не причинял, разве что женился на собственной горничной. Отданный в конце концов под опеку младшему брату достойный джентльмен обитал в уединенном коттедже среди книг и воздушных змеев, которых так и не разлюбил, хоть и дожил до шестидесяти с лишним лет. Еще одной странностью было то, что при встрече с мистером Торндайком родственники и знакомые отчего-то упорно величали его «сэром», хотя он таковым не являлся, а к титулам не испытывал ни малейшего пиетета.

Визиту троюродного внука он, в отличие от миссис Торндайк, миловидной пухленькой женщины, ничуть не удивился, только попросил немного подождать. Гарри ждал, глядя, как румяный седовласый джентльмен, понемногу сматывая бечеву, глубокомысленно следит за парящей в синеве хвостатой игрушкой. На дальнем берегу большого пруда паслось несколько коров, квакали лягушки, и надеяться найти здесь помощь было просто глупо.

– Итак, мой дорогой, – бодро произнес сэр Фрэнсис, аккуратно прихватывая спустившегося на грешную землю змея, – что тебя сюда привело и кто ты такой?

– Я – Генри Морноу, – окончательно пав духом, повторил Гарри, – сын вашей…

– Это я помню, – обрадовал мистер Торндайк, – хотя степень нашего родства и имеет определенное значение. Меня занимает, кто ты, как таковой, если из тебя вычесть предков и поместье.

– Я… Я сейчас в Оксфорде и пишу стихи, но собираюсь перейти на прозу.

– Не надо стихов, – с некоторым испугом попросил сэр Фрэнсис. – Молодой человек твоей наружности, не побывавший ни на войне, ни в колониях, но прослушавший ужасный университетский курс, может создавать лишь ужасные вирши. Если ты проделал свой путь, чтобы прочесть мне венок сонетов, я буду вынужден тебя огорчить…

– Я не собирался, – окончательно растерялся Гарри, – я собираюсь жениться…

– А! – оживился сэр Фрэнсис. – Если тебе нужна моя поддержка в этом, ты ее получишь. Только, боюсь, она тебе даст лишь ощущение правоты. Видишь ли, Гарри, я ведь могу тебя так называть? Чтобы родственники и знакомые признали твой брак, нужно или пойти у них на поводу, или сойти с ума. Можно еще быть кем-то вроде русского царя, как и я, женившегося на служанке, но у тебя это не выйдет. Нет, не выйдет… Впрочем, расскажи по порядку, я люблю наблюдать за жизнью, а препятствия, которые сочиняют себе люди на пути к исполнению завета «плодитесь и размножайтесь», подчас бывают забавны. Итак, я слушаю!

– Не знаю, стоит ли…

– Стоит, иначе ты зря поднялся раньше, чем привык, и, тем более, зря заблудился. Доверять картам опасно, не дослушивать объясняющих дорогу крестьян опасно вдвойне.

– Сэр Фрэнсис!

– Есть многое, друг Горацио… Многое, становящееся очевидным, если не только смотреть, но и видеть. Правда, для этого надо освободить разум от лишнего. Рассказывай, но по возможности не давай собственных оценок.

4

Рассказ Гарри был лаконичен, он был бы еще короче, воздержись молодой человек от панегирика Летти. Сэр Фрэнсис выслушал, скорбно прихлопнул севшего на руку комара и вопросил:

– Зачем?

– Но, – опешил Морноу, – я же объяснил… Летти считает меня слишком джентльменом, а сэр Герберт не понимает… И еще появился этот американец!

– Опасения сэра Герберта нельзя истолковать двояко. Я спросил, зачем тебе связывать судьбу с мисс Летицией, но этот вопрос можно отнести к риторическим. Тебе нужны деньги, причем немедленно, и ты решил попытать счастья с семейными сокровищами, в которые никто не верит. Совет иного толка, ты, несомненно, отринешь.

– Я… Я буду за него благодарен.

– Вряд ли. Я бы посоветовал отдать розовую мисс американцу, принять предложение моего деловитого племянника, отправиться в колонии и попробовать поработать в прямом смысле этого слова. Лет через десять ты – при желании – начнешь писать нечто осмысленное и, возможно, встретишь женщину, которая нужна именно тебе. Но поскольку подобный modus operandi[12] тебя не устраивает, тебе придется найти клад и жениться на совершенно пустом создании.

– Вы не видели Летти!

– Более того, не собираюсь. У тебя есть неглупый друг, которому ты готов доверить жизнь и который не сочтет, что сундук с золотом дороже?

– Сэр Фрэнсис!

– Видишь ли, Гарри, сундук с золотом искушает, тем более сундук с золотом, о котором известно только двоим. Я не в счет, я безумен.

– Хью! – выпалил Гарри, – Хьюго Хайчетер!

– Боксер? – выказал неожиданную осведомленность сэр Фрэнсис. – Не думал, что среди твоих друзей отыщется столь достойный человек.

– Хью – джентльмен! Просто обстоятельства…

– Гарри, не стоит принимать за сарказм то, что является констатацией очевидного. Я в самом деле считаю молодого Хайчетера исключительно достойным человеком и готов доверить ему твою жизнь. Мне было бы неприятно, если бы ты погиб из-за такой неприятной вещи, как золото. Если вас убьют, вашей смертью займется «Кроникл», но я предпочитаю Немезиде Гименея. Даже самого скверного… Присядем?

Скамья на берегу пруда казалась удобной, и вид с нее открывался прелестный. Гарри не отказался бы привести сюда Летти. Само собой, в отсутствие невозможного сэра Фрэнсиса, а тот первым делом аккуратно положил на траву своего змея, а затем вытащил огромный клетчатый платок и смахнул с нагретых солнцем досок несуществующие пылинки.

– Прошу. Гарри, чтобы найти сокровища, нужны не тачка и лопата, а разум и, видимо, физические сила и ловкость. Я готов объяснить, как искать и почему, но подставлять в формулу цифры и считать тебе. Кроме того я бы советовал держать твои поиски в тайне.

– Само собой, – пробормотал будущий искатель сокровищ. – Я не хочу, чтобы меня…

– Признали недееспособным? – весело подсказал сумасшедший. – Опеки просто так не добьешься; мне, чтобы обрести максимальную из возможных в Соединенном Королевстве свобод, потребовалось восемь лет, о которых и вспомнить-то неприятно. Я совсем о другом: насколько я понял, твои дела в удручающем состоянии, кредиторы же, узнав о твоей находке, могут попытаться ее отсудить, объявив частью находящегося в имении и, следовательно, заложенного имущества.

– Хорошо, – пообещал сраженный явно разумным доводом Гарри, – я не скажу даже маме.

– Ей – особенно. Вдовья доля – такой соблазн… Ты не возражаешь, если я начну издалека? Видишь ли, мне хочется тебя убедить, а не послать за кладом, как посылают за палкой собаку, и та бежит… Мне это зрелище было всегда неприятно, особенно испытываемая собакой радость, хотя псу, разумеется, видней, но давай о деле.

Когда моя двоюродная племянница приняла предложение твоего отца, я заинтересовался историей рода Морноу. Ты более или менее осведомлен о своих предках?

– Они были норманнами. Потом что-то такое вышло во времена Войны Роз или сразу после…

– Леди Анна Морноу и ее молитвы о том, чтобы пережить Генриха Восьмого, нам пригодятся, но тебе нужен лорд Бартоломью. Всем – когда я говорю «всем», я подразумеваю тех, кто знает о существовании вашего семейства и хотя бы слегка вникал в его историю, – известно, что в тысяча семьсот одиннадцатом году супруга лорда Бартоломью, прихватив фамильные ценности, бежала с любовником в Новый Свет. Беглецов удалось проследить до Ливерпульской гавани[13], вернее до отплывавшего в португальские колонии судна. В наших колониях беглецов еще можно было отыскать, но в Бразилии это и невыполнимо, и бессмысленно. Тем не менее, лорд Бартоломью пылал местью, на которую и спустил свое немалое состояние. Кроме того, он пил, что немало приблизило его кончину. Чудовищно расстроенные имения перешли к кузену покойного, человеку очень дельному. Новому лорду удалось выправить положение и около ста лет ваше семейство процветало. Затем за дело взялись твои дед и отец, следствием чего и является наш разговор.

– Это я помню, – счел уместным ввернуть Гарри, и сэр Фрэнсис удовлетворенно улыбнулся.

– Забудь, – потребовал он. – Леди не бежала в Америку и не увозила драгоценности и золото. Ее вместе с возлюбленным, хотя в том, что это был именно возлюбленный, я не настаиваю, убил мучимый ревностью супруг. Лорду Бартоломью удалось отвести подозрения прежде всего благодаря исчезновению знаменитых на всю Англию драгоценностей. Скоропостижная смерть убийцы и то, что наследнику пришлось начинать с чистого листа, доказывают, что сокровища Морноу лежат там, где их спрятали. Теперь самое время вспомнить о леди Анне. Вспоминай!

– Я знаю только, что она жила и умерла католичкой, и ее очень любил муж.

– Ничего другого нам и не требуется. Когда Генрих Восьмой, вот уж неприятный был джентльмен, принялся изводить католиков, во многих приличных домах появились особые тайники, где хозяева прятали священников и монахов. Более чем вероятно, что леди Анна не рассталась со своим духовником, а муж никогда ей не перечил. Хозяйка Морноу не могла себе позволить умереть раньше короля, ведь тогда человек, которого она спасала, был бы обречен. Но сидеть годами в заточении очень неприятно, другое дело, если ты можешь работать, принимать гостей, гулять. Из тайника должно быть не менее двух выходов – в комнаты хозяйки, и в парк, а там имелась часовня. Когда Тюдор ополчился на папу, ее снесли, и леди Анна нисколько против этого не возражала. Тогда же в доме случился пожар, после которого начались некоторые переделки.

Я полагаю, хозяева таким образом скрыли обустройство тайника, секрет которого леди Анна передала своему старшему сыну. Времена были непростые, и хотя нравы постепенно смягчались, знать, что тебя не застигнут врасплох, было приятно. О дальнейшем можно лишь гадать. Либо пропавшая леди, для простоты я буду называть ее Маргарет, приспособила тайник для любовных свиданий, либо лорд Бартоломью вспомнил о нем, когда потребовалось спрятать якобы похищенные ценности. Ты хочешь что-то сказать?

– Сэр Фрэнсис, я надеюсь… надеюсь, что вы правы!

– Леди Анна наверняка бы выразила иную надежду. Что ее потомки не нарушали заповедей.

– Искать в северном крыле?

– И в парке, бывшая часовня несомненно сообщалась с домом. Лорд Бартоломью хранил свою тайну больше двенадцати лет, у него было время избавиться от трупов и замести следы. Не думаю, что выход из тайника в дом, в отличие от хода в сад, уцелел. Известно, что лорд сперва заколотил комнаты супруги, а потом принялся их переделывать. Якобы для наследника, но сэра Винсента при жизни старого хозяина туда не пускали. Поймите, Гарри, я не говорю, что вам будет легко…

– А если… – испугался Гарри, – если они все-таки бежали?

– Хорошо, – вздохнул сэр Фрэнсис, – давай рассуждать. Ни Маргарет, ни ее возможный возлюбленный, а это был молодой человек из хорошей семьи, искренне привязанный к родным, не дали о себе знать даже после смерти лорда. Допустим, они начали новую жизнь или погибли на чужбине, в Бразилии было, есть и будет множество диких зверей и преступников, но остается объяснить поведение якобы покинутого супруга. К счастью, в те времена чуть ли ни все вели дневники и ваш предок не исключение, его журналы хранятся в библиотеке Морноу, прочитайте на досуге. Сэр Винсент шел на поводу у всеобщего мнения и не сомневался в бегстве леди и бессильной ярости лорда, но природная наблюдательность заставляла отмечать некоторые странности.

Лорд Бартоломью не жалел средств на агентов, которые регулярно присылали ему из колоний отчеты. Наследник видел эти письма – они неделями лежали на письменном столе, так и не будучи распечатаны.

Считалось общеизвестным, что лорд Бартоломью жаждет мести. Последние годы он много пил, часто впадая в невменяемое состояние. Если бы он гонялся за воображаемыми любовниками, не было бы ничего удивительного, но он запирался в южном крыле и кричал, что не даст себя арестовать, а с дьяволом разберется без посредников. Такое поведение естественно не для оскорбленного мужа, а для опасающегося разоблачения преступника.

Мало того, лорд приглашал в имение то католических священников, то шарлатанов и выписывал трактаты о загробном мщении, что опять-таки наводит на определенные выводы. Однажды сэр Винсент оказался свидетелем вроде бы индусского ритуала, после чего предпринял попытку покинуть Морноу, однако лорд Бартоломью уговорил его остаться. Ты еще сомневаешься?

– Нет! – мысленно Гарри уже простукивал стены. – Нет. Сэр Фрэнсис, а почему вы… вы не занялись этим сами или с папой?

– Я обиделся. Видишь ли, это была первая из решенных мной загадок. До того были случаи с пропавшим пугалом и заживо ощипанным петухом, но они могли разве что развлечь арендаторов. Я решил подарить клад твоей матери на свадьбу и случайно услышал, что она полагает меня «таким странным». Тогда я еще не понимал выгоды подобного положения.

– Сэр Фрэнсис… но какая выгода в том, что… Почему вы допускаете, чтобы… чтобы вас…

– Полагали сумасшедшим? – с прежней готовностью подсказал родич. – Это же очень просто! Сумасшедший свободен. Если не вешаться и не кусаться, можно заниматься тем, чем хочешь, и говорить, что думаешь. Кроме того так лучше для Глэдис, ведь когда за безумным родственником бесплатно приглядывает жена, это устраивает всех. Глэдис тоже спокойна, а, останься я дееспособен, высохшие достопочтенные лошади ее бы доконали.

Не пойми меня превратно, но большинство девиц и дам моего возраста ужасны, а ведь среди них немало тех, кто, будь я в своем рассудке и холост, до сих пор пытался бы выйти за меня замуж! Кроме того, Глэдис не страдает от осознания своего бесплодия. Простолюдины разумны и полагают, что больные люди, как и больные овцы, не должны плодиться, так что и тут очень удобно, но тебе пора. Если ты, само собой, не хочешь встретиться с Эндрю.

– Эндрю?

– Сын издателя нашей «Кроникл», я, кажется, о ней упоминал. Эндрю приносит мне местные загадки, а потом печатает ответы. Разумеется, под своим именем, но гонорар получает Глэдис, и его не облагают налогом. Поверь, это надежней клада, который может развратить.

5

Вернувшись в Морноу, Гарри узнал, что мать вняла-таки советам докторов и отбывает в Бат вместе с кузиной Прюденс. Молодой человек два вечера выслушивал, что надлежит сделать, но, не успела осесть поднятая увозящим дам экипажем пыль, умчался в Лондон на поиски спасителя.

Дворецкий Хайчетеров сообщил, что мистер Хьюго только что вернулся с континента и остановился в отеле «Охотничий Хлыст». Гарри бросился туда и застиг приятеля в обществе полного кудреватого господина средних лет. Доверия оный господин не внушал и уходить не торопился, пришлось спуститься в буфет выпить чаю. Это пришлось кстати – Гарри ничего не ел с самого утра и изрядно проголодался, к тому же требовалось подумать. Хью был замечательным малым, но вращался, мягко говоря, в не слишком респектабельных кругах. Так было не всегда: когда тринадцатилетний Гарри впервые увидел двадцатилетнего Хью, тот проходил положенный приличному молодому человеку курс наук, но с куда большим прилежанием занимался кулачным боем и был не прочь кое-чему поучить младшего братца и его однокашника. Энтони от бокса был в восторге, но Гарри уже тогда полагал, что джентльмену следует проводить свой досуг несколько иначе. Морноу сам не понял, как они с Хью умудрились сдружиться, наверное, их сблизила неожиданная смерть Энтони… Правда, последний год друзья не виделись – Гарри был поглощен своей любовью, а Хью… После смерти отца Хью ушел из дома и стал выступать в призовых поединках. Его в какой-то мере понимали: дела Хайчетеров оказались совершенно расстроены, но в обществе принимать перестали, да Хьюго туда и не стремился.

– Сэр, – мальчик в форменной охотничьей куртке учтиво поклонился, – вас просят в одиннадцатый номер.

– Быстро ты меня нашел, – весело бросил Хьюго, – можно сказать, что я растроган. Как ты узнал, что я вернулся, наши афиши все еще не в чести!

– Я даже не знал, что ты уезжал.

– Надо же… Я вообще думал осесть в Америке, но, кажется, боксу вышло послабление, а я, что ни говори, старушку Англию ценю. Так что решил попробовать, хотя с этим, – Хайчетер поднял пару странного вида перчаток, потряс и запустил через всю комнату, – чувствуешь себя псом в наморднике.

– А… – протянул Гарри, которого бокс занимал даже меньше, чем обычно. – Этот господин, что был у тебя… Ты ему доверяешь?

– Более чем. Мистер Леви отличный малый! Все, что можно сказать о нем дурного, это то, что он не ест бекон. Странная она, эта высшая воля. Избрать из всех народов один и лишить его свинины…

– Наверное. Мой профессор любит рассуждать на подобные темы. Хью, мне нужна твоя помощь, речь идет о жизни и смерти…

– Хочешь кого-то убить?

– Одного американца, который собрался жениться на Летти. На Летиции Вилкенгем… Ну и чушь же я сказал, самому страшно! Хью, дело в том, что мой сумасшедший родич на самом деле большая умница. Тебя он, кстати говоря, считает настоящим джентльменом и согласен, чтобы ты мне помогал.

– А я согласен с ним. Тот, кто оскорбит этого достойного человека, может рассчитывать на мой коронный боковой. Так что я должен сделать?

– Помоги мне найти клад.

6

– Ничего не выйдет, – безнадежно произнес Гарри, – через неделю сэр Герберт объявит о помолвке, и все будет кон…

– Спокойно, – прикрикнул Хью. – Сэр Фрэнсис не ошибся во мне, хотя ни разу меня не видел, значит, он и в другом не ошибается. А мы с тобой не можем быть глупей спившегося убийцы, который даже паровой машины не знал.

– Мы не глупее, – Морноу невольно улыбнулся, – просто у лорда Бартоломью было двенадцать лет, и его никто не трогал. Если бы мы только могли снести стену в курительной. Тайник должен быть там!

– Несомненно, – кивнул Хью, – нижний коридор длинней верхнего вместе с комнатой. Потайные лестницы часто устраивают вокруг каминных труб, а камин там был, только наш душегуб его перенес. Еще немного и я эту чертову стену отколочу… Пошли, подышим!

Хайчетер галопом бросился вниз по лестнице, Гарри припустился за ним, но догнал только возле холмика, увенчанного построенной при отце беседкой.

– Мы тут уже смотрели, – напомнил Морноу, – и ничего.

– Было б «чего», его бы нашли, когда строили этот эдемчик. Мы знаем, что внизу что-то есть, но надо копать. Мы знаем, что в доме что-то есть, но надо долбить… Лорд Винсент и его потомки порезвились на славу, но тайника не нашли, а его не может не быть, иначе зачем бы леди Анне переживать твоего тезку-многоженца? Смелая все же была женщина, а может и нет, просто выбирая, кого бояться, выбрала не Тюдора, а бога. Это теперь нет ничего страшнее полиции… Постой-ка! Ее-то лорд Бартоломью и боялся!

– А она уже была? Я про полицию…

– Черт ее знает, но убийц вешали вовсю… Когда лорд напивался, он хватал пистолеты и запирался, но на трезвую голову преступник не мог не думать, как и куда удирать. Допустим, он замуровал дверь в сам тайник, но оставить себя без запасного выхода из норы не мог. Есть что-то еще! В комнатах, где он запирался.

– Потайная лестница, как ты и говорил, вокруг трубы, но о ней как раз все знают.

– Куда она ведет?

– Никуда… Просто из дома. В парк…

– Ах, в парк? Ну так погуляем еще раз.

Они гуляли, то есть гулял Гарри, а Хью разве что клумбы не разрывал. Он обшарил окрестности дома, раз пять поднялся и спустился по пресловутой лестнице, снова выбрался в парк и, наконец, повернулся к Гарри:

– Либо мы вторую неделю ищем вот эту самую штуковину, либо я – поэт, причем влюбленный!

– Штуковина? Ты про колодец? Там ничего нет.

– Так ты туда лазил?

– Я – нет, его садовники чистят.

– При леди Анне этот колодец уже был?

– Он еще от первого замка остался…

– Где взять фонарь и веревку?

Гарри показал и честно взялся караулить привязанный к дереву канат; вечерело, парк был пуст и вообще – мистер Хайчетер ищет оброненный брегет.

Морноу ждал, но приятель, кажется, решил поселиться в колодце, и на все призывы отвечал коротким фырканьем. Когда растрепанная голова, наконец, показалась над каменным кольцом, Гарри почти удивился, а боксер преспокойно перелез через край, вытащил пресловутый брегет и открыл крышку.

– Восемь с четвертью, – присвистнул он. – Я думал, меньше. Извини, увлекся, но оно того стоило! Внутри были вбиты скобы, пара даже уцелела…

– И что?

– Если висеть на этих скобах, можно дотянуться до вделанных в стену крестов. Я ими занялся, сперва без толку, потом что-то скрипнуло, и один камень повернулся. Там ниша с кольцом и замочная скважина, нужны отмычки, а еще лучше – вор… Утром поеду добывать.

7

Добытый вор оказался грустным немолодым человеком с аккуратными бакенбардами и докторским саквояжем. Дворецкий его за врача и принял, а Хью укрепил в полезном заблуждении. Лондонский «консультант», явно наслаждаясь загородной прогулкой, проследовал к колодцу, задал несколько вопросов Гарри, еще сильнее напомнив столкнувшегося со сложным случаем эскулапа, снял дорогое пальто и исчез в древней, темной пасти.

– Как ты его нашел? – шепотом поинтересовался Гарри. – И как объяснил?

– Я не имею обыкновения кому-то что-то объяснять, – усмехнулся Хьюго. – Сидящий в колодце господин, за честность и компетентность которого мистер Леви ручается кошельком, решил, что совершенно законный наследник желает удовлетворить совершенно законное же любопытство и разобраться, чего в своем доме он не знает. Размер гонорара оговорен и полностью устраивает обе стороны.

– Гонорара?

– Тебе это не будет стоить ни пенни, мне тоже. Некоторые игроки желают знать исход скачек и поединков еще до их начала. На мой взгляд это напрочь убивает интерес, но я не делаю ставок, их делают на меня. Не возражаешь, если я как-нибудь засвидетельствую свое почтение старине Фрэнсису?

– Нет, что ты… Хью, а если он не сможет открыть?

– Уподобимся леди Анне и устроим небольшой пожар, после чего выселим слуг во флигель и ночью пробьем стену в курительной. Ты держал в руках кирку? Просить Леви найти пару азартных каменщиков мне не хочется.

Гарри согласился бы взяться за что угодно, но вылезший консультант меланхолично сообщил, что замок открыт.

– Конечно, сэр, это не мое дело, – добавил он, – но я бы с куда большим удовольствием его бы запер, а колодец засыпал. Это дурное место, сэр, можете поверить, моя бабка была уроженкой Шотландии, уж она-то знала.

– Что там не так?

– Да все! Одни кресты в стенке чего стоят, а уж за дверью… Бабка сказала б, смердит оттуда. Злом смердит и Смертью. Может, запереть все и забыть?

– Мне тут жить, – вмешался Гарри, – и я хочу знать все.

– Вы только под вечер глядя туда не суйтесь, – забеспокоился вор, – особенно в пятницу и перед праздниками… И этого бы пригласить, экзорциста!

Оставаться в поместье внук шотландской ведьмы отказался наотрез, но пообещал ждать в деревенской гостинице и, если потребуется, вернуться утром.

– Отлично, – обрадовался Гарри, – он не увидит ничего лишнего.

– Ты тоже, – заверил Хью. – Сиди здесь и жди, если я до темноты не вылезу, не вздумай меня спасать в одиночку, а пошли в деревенскую гостиницу за мистером Леви!

– Он тоже приехал?!

– Мистер Леви в ответе за тех, кого рекомендует.

– Одного я тебя не пущу.

– Не будь болваном. Опыта у меня больше; за себя я отвечать готов, за тебя без себя – извини, а вдвоем идти нельзя – вдруг дверь вздумает закрыться.

– Хорошо, – сдался Гарри, и понял, что вниз ему совершенно не хочется, а хочется последовать совету вора и забыть о колодце, предках и убийствах. Он бы и забыл, но тогда Летти увезут в Америку, а это невозможно! – Хью, ты веришь, что там… зло?

– Если б не верил, зачем бы я туда лез? – удивился приятель, и Гарри вынул часы, засекая время. Времени это не понравилось, назло молодому человеку оно перешло с рыси на шаг, а потом и вовсе поползло. Часовые стрелки прилипли к циферблату, а солнце – к помнящему если не леди Анну, то лорда Бартоломью вязу. Хью было легче, он сам куда-то пробирался, а Гарри мог только ждать, раз за разом проверяя отлично закрепленную веревочную лестницу. Где-то далеко-далеко пили свой чай и судачили о «бедном молодом лорде» слуги, обиженная Фэнси сидела на цепи у сторожки, не было видно даже дроздов. Морноу вставал, обходил колодец, садился, вновь поднимался, трогал лестницу, смотрел на часы и чувствовал себя в сказке о сонном королевстве, где уснул даже огонь. Сон наверху, зло в глубине… Молодой человек очередной раз добрел до вяза и прислонился к теплому стволу, не отрывая взгляда от вцепившихся в старые камни крючьев.

– Милорд, – раздалось с той стороны ствола, – не угодно ли вам сказать, который час!

– Хью! Как ты здесь оказался?!

– Леди Анна не помещала все яйца в одну корзину… Гарри, шотландская ведьма может гордиться внуком, у него нюх не только на полицию. Нет, я, разумеется, слышал о скелетах в шкафу, но в подземелье они производят удивительно неприятное впечатление.

– Мне… надо смотреть?

– Не смотреть, а читать. И думать, если это у тебя сейчас получится.

9

«…завещаю все, что еще останется от моего имущества в день моей кончины и чем я вправе распоряжаться, Джону-Мортимеру Баррингтону, оказывающему мне в моем нынешнем состоянии величайшую поддержку и заслужившему достойную его награду, как на земле, так и в иных пределах…»

– Хью, – не понял Гарри, – это что?

– Прелюдия. Дальше будет фуга, я бы удивил тебя на полчаса раньше, но зачитался. Любопытнейшая вариация на тему Шекспира, которого господа-актеры вовремя не узнали. Исход был плачевен для всех, кроме Яго, который оказался еще и Мальволио… Я, как ты знаешь, предпочитаю не пить, но вовремя выпитый бренди может спасти рассудок, а он нам еще пригодится. Обоим.

– Да, – согласился Гарри, бестолково крутя желтоватый лист, исписанный больше сотни лет назад. – В гостиной всегда стоял бренди… Мы выпьем, и ты мне все расскажешь.

– Всё? – усмехнулся Хью. – Проще показать, только вниз как-то не тянет, хотя меня там никто не душил. Мне даже в спину не хохотали.

– Неужели? – надсадно пошутил Гарри, которому становилось все неуютнее, и этому не могло помешать даже солнце. – Пошли, в самом деле выпьем.

Может, дворецкий со старшей горничной и допускали, что скоро останутся либо без места, либо без жалованья, но гостиная была в безупречном порядке, а графин полон лучшего бренди. Другого отец Гарри не держал, а новый лорд пока жил старыми запасами, впрочем, расход бренди и вин почти сошел на нет.

– Отдаю должное твоим погребам, – вынес вердикт Хью, – а леди Анне я должное уже отдал, хотя, возможно, следует благодарить Йорков или Ланкастеров, чьи милые отношения вынуждали лордов поскромней рыть норы. Твои родичи могли бы поместить на герб, если не крота, то лисицу…

Сэр Фрэнсис угадал, priest-hole[14] в бывших апартаментах леди Анны имелся, но дом хранил и секреты постарше. В комнате, облюбованной лордом Бартоломью для ночных возлияний, был свой тайник аж с тремя выходами, два из которых вели на потайные лестницы. О большей в доме знали все, о второй – лишь избранные. Придумавший это хитрец неплохо разбирался в человеческой натуре: якобы раскрытый секрет надежно скрывал настоящую тайну. Узкая, не для толстяков, лесенка вела к подземному ходу, по которому в прежние годы можно было либо убраться за пределы поместья, либо подняться в парк или часовню.

Оказавшись в подземельях, Хью направился прочь от дома и вскоре обнаружил короткий отнорок, врезанный в еще один колодец, похоже, как раз под бывшей часовней. Скобы были более или менее целы, и Хайчетер, зацепив фонарь за торчащий из кладки крюк, взобрался достаточно высоко, чтобы снять с решетки странного вида бусы и католические четки. Сверху решетку закрывала каменная плита, поняв, что снизу ее не поднять, Хьюго забрал фонарь и для очистки совести посветил вниз, ожидая увидеть, как блеснет вода. В глубине действительно блеснуло, но это был металлический блеск. Свесившись до упора, Хайчетер разглядел пару скелетов и, кажется, кинжал.

Находка была не из приятных, но бросать дело на полдороге Хью не любил; он прошел главным тоннелем еще с четверть мили, судя по всему, выбрался за пределы усадьбы и уперся в земляной завал. Оставалось вернуться к первому колодцу и проверить ход, ведущий в сторону дома. Это путешествие не затянулось, коридор оканчивался дверцей, которую стерегли уже знакомые парные кресты, а шотландский «консультант» объяснил, что с ними делать, весьма доходчиво. Протиснувшись потайной лесенкой, Хью очутился в то ли в очень большом шкафу, то ли в очень маленькой каморке с тремя дверями, где не было ничего, кроме незапертого дряхлого бюро с бумагами, под которыми обнаружился ключ. Разумеется, Хьюго решил его проверить; ключ подошел к первой же двери. Надсадно скрипнуло, кладоискатель принялся дергать ручку, сперва дверь не поддавалась, затем он догадался потянуть в сторону, показалась щель, Хью поднажал и понял, что круг замкнулся. За сдвинутой панелью виднелась та, якобы потайная лестница, с которой и начались поиски.

– Я оказался любопытен, как Пандора, Ева и все жены Синей Бороды, – развел руками Хьюго. – Да, это не по-товарищески, но бумаги я просмотрел. Сэра Фрэнсиса можно поздравить, тебя пока нет, но мы что-нибудь придумаем. А теперь помянем леди Маргарет… Она так и не увидела ни Нового Света, ни любви. Жаль…

10

Хью жалел давным-давно убитую леди, Гарри – себя и свое гибнущее счастье, очнувшиеся часовые стрелки бодро отсчитывали минуты и часы, графин наполнили второй раз, за окнами стемнело, и Гарри попытался сдвинуть портьеры. Те заупрямились, милорд приналег, что-то сухо затрещало, на помощь пришел мистер Хайчетер, и жутковатая тьма скрылась за зеленым бархатом. Пробило четверть десятого.

– Пожалуй, – решил Хьюго, – мне пора. Подхвачу мистера Леви, и мы отлично успеем на лондонский поезд.

– Как? – испугался Гарри, – не надо! Сиди здесь…

– Сидеть где бы то ни было глупо. Гарри, нужно действовать, причем не откладывая!

– Тогда, – отрезал Морноу, – я тоже… еду… Все равно… все кончено!

– «Все равно все» поэты не говорят.

– А я больше не поэт… Я вообще… Хочу в Лондон! Там экзорцисты…

– Ты боишься?

– Да, черт побери! Хью, давай уедем в Америку. На пароходе… Он утонет, и все будет кончено!

– Ты же объявил, что кончено уже!

– Да… И я не хочу влачить свои дни… Хью, я наливаю?

– Лучше я. Гарри, я остаюсь, но с условием. Ты прочтешь откровения лорда Бартоломью.

– Потом… Мне нужно в Лондон… – Гарри вскочил, но как-то неудачно, пришлось снова сесть. – Где моя трость? О… Что-то упало. О, твои бумаги! Выпьем?.. Выпьем и поедем!

– Завтра. Ты будешь читать?

– Буду… – Морноу нагнулся, чтобы понять письмо, оно было мерзким, словно к нему присохли пауки. – «Я… Бартоломью Стэнли… барон Морноу решил доверить бумаге… печальные и чудовищные обстоятельства… моей жизни…» Хью, меня сейчас стошнит!

– Вряд ли от лорда Бартоломью!

– От кого же еще?.. Он гнусен… А бренди просто отличный! Больше у меня такого не… будет! Морноу с таким долгом… не продать… И не перез… перезаложить… Мне теперь тут жить… со скелетами… а Летти…

– Чтобы добыть Летти, тебе нужно прочесть признание, но это терпит до завтра.

– Нет!.. Но читать я не стану, там такие буквы… О, ты же читал, так расскажи… И поедем в Лондон.

– Изволь. Лорд Бартоломью в молодости был очень честолюбив и мечтал об успехе в столице. Средства позволяли, не хватало связей, и барон принялся искать подходящую невесту. Искал долго, но наконец остановился на мисс Маргарет Стенфилд, чья родня обладала большим влиянием. Жениху исполнилось тридцать пять, невесте – семнадцать. Успеха в свете девица не имела, к тому же страдала болезненной худобой, однако Морноу это волновало меньше всего. Лорд сделал предложение, оно было благосклонно принято. Супруг пропадал в парламенте и политических салонах, супруга музицировала и читала книги, всё всех устраивало. Через три года баронесса Морноу родила дочь и произошло чудо. Молодая женщина невероятно похорошела, и лорд Бартоломью влюбился в собственную жену с безоглядностью Отелло. И с его же глупостью.

Знакомые леди Морноу, скрашивавшие ее былое одиночество, стали вызывать у супруга болезненную ревность, распространившуюся затем на всех джентльменов, с которыми прекрасная Маргарет обменялась хотя бы парой слов. Лорд начал пренебрегать службой, что пагубно сказалось на его политических успехах, но ревнивца карьера более не занимала. Он увез жену в родовое имение, где и зажил, прервав почти все связи с внешним миром. Леди это не нравилось, но она смирилась, посвятив себя дочери, обустройству парка и чтению. Тем не менее муж ревновал жену все сильнее, отсутствие джентльменов ему не мешало, он видел угрозу в священнике, лесничем, даже в конюхах.

Похоже, Бартоломью понимал, что жена его не любит, но искал причину не в себе, а в возможных соперниках. Наперсником лорда стал дворецкий Баррингтон, вызвавший у леди непонятное ей самой отвращение. Этого хватило, чтобы ревнивец проникся к Баррингтону полным доверием, а дворецкий оказался достаточно хитер, чтобы использовать слабость господина в своих целях. Новоявленный Яго принялся растравлять хозяйские раны. Кто знает, на что он рассчитывал, но мерзавцу сказочно повезло. Лорд Бартоломью получил письмо от человека, которого прежде называл другом. Тот просил оказать гостеприимство его двоюродному брату Грегори Чеснею, оказавшемуся замешанным в громком скандале. Грегори не совершил ничего постыдного, это сделали другие, но само его присутствие в Лондоне создавало сложности для одной важной и при этом мстительной особы. Друг барона опасался за жизнь кузена и решил, что самым безопасным местом для него является Морноу. Дурак!..

– Кто? – уточнил Гарри, пытавшийся следить за рассказом, но в нем было слишком много персон, а в углу комнаты кто-то стоял. Довольно приятный… – Хью, может быть предложим джентльмену бренди?

– Кому-кому? – не понял Хьюго и завертел головой. Гарри хотел объяснить, но угол был пуст, если, конечно, не считать пальмы в кадке.

– Мне показалось, – честно признался хозяин Морноу. – Что там у тебя дальше?

– У тебя, Гарри, у тебя! Леди имела глупость воспротивиться приезду гостя, и это решило дело: лорд счел юношу безопасным и тот был приглашен. Грегори и Маргарет встретились, а дальше за дело взялся Яго Баррингтон, убедивший ревнивца в худшем. В один из вечеров, а лорд Бартоломью к тому времени уже стал подданным Бахуса, дворецкий сообщил, что Маргарет и Грегори уединились. Лорд бросился к жене, леди была одна, но одурманенный винными парами супруг слышал лишь зеленоглазую ведьму[15]. Он осы́пал жену упреками, и Маргарет, не выдержав, бросила ревнивцу в лицо все, что столько лет держала при себе. В разгар ссоры ворвался Грегори, который либо услышал шум, либо, и это вероятней всего, был вызван якобы встревоженным дворецким. Появление «любовника» в глазах лорда стало решающим доказательством, он выхватил кинжал, с которым не расставался, и ударил «изменницу» в грудь, а затем бросился на безоружного молодого человека. Они покатились по полу, Грегори ударился головой о выступ камина, и лорд Бартоломью его добил. Подоспевший дворецкий подсказал начинающему трезветь хозяину выход – разыграть побег. Вдвоем они перенесли тела сначала в тайник, а затем сбросили в колодец: предавать тела земле оскорбленный супруг не пожелал.

Чтобы замести следы, у мерзавцев была целая ночь, и они ей воспользовались в полной мере. Лорду Бартоломью следовало бы прикончить еще и дворецкого, но ревнивец был для этого слишком глуп. Он угодил в полную зависимость от своего помощника, к тому же у лорда начались галлюцинации. Ему начали мерещиться призраки, в Морноу зачастили шарлатаны, но Delirium Tremens нас не касается…

– Н-не касается, – согласился Гарри, – нас ничто не касается… Если Летти мне… изменит… Я ее тоже… убью. Но сперва этого… Баррингтона…

– Только не сегодня, – зевнул Хью, – уже поздно. Спать пора.

– Ничего не поздно! Ты просто много… выпил, – Гарри засмеялся и посмотрел на часы. – О, уже полночь… А-а-а-а!!!

Она сидела в кресле, и в груди у нее торчал кинжал, кровь заливала старинное кружево и мерно капала на ковер, но леди этого не замечала. Она с удивлением озиралась по сторонам, потом тронула пальчиком бокал Хью и улыбнулась.

– Вы пили за меня, – прошептала она, – это так приятно…

– Хью, – крикнул Гарри, – у нее кинжал!

– Он давно, – объяснила леди, – он не мешает. Выпейте за Грегори, пожалуйста, выпейте за Грегори! Он так нуждается в обществе…

– Хью, не пей!

– Спокойно, один бокал мне не повредит. – Хью взял успевший опустеть на две трети графин. – Леди Морноу, я готов пройти туда, где вам обоим будет удобно, но мой друг останется здесь. Он устал.

– Хью!

– Я скоро вернусь, – Хьюго галантно открыл дверь и отступил, пропуская леди, но она исчезла в стене, и это было последним, что Гарри увидел и запомнил.

11

Бурная ночь мистеру Хайчетеру не навредила. Поднявшись с рассветом, Хьюго запретил тревожить молодого хозяина и умчался в деревню, где сразу же отыскал мистера Леви. Тот как раз объяснял, чего ни в коем случае нельзя подавать на завтрак, а что, наоборот, необходимо. Явившийся в сей ответственный момент Хью выразил свое мнение, заказав яичницу с беконом, чем внес в душу хозяина гостиницы некоторое успокоение.

За столом достопочтенный Хьюго поделился с мистером Леви некоторыми мыслями, и тот выслушал сперва с недоумением, затем – с явным удовольствием, после чего извлек из саквояжа пухлый журнал для записей и углубился в расчеты; ухода своего сотрапезника он даже не заметил. Покинув мистера Леви, Хью зашел на почту, где дал несколько телеграмм, после чего отправился на железнодорожную станцию. В Морноу он вернулся ближе к полуночи и нашел своего друга в удручающем состоянии. Терзаемый головной болью и душевными муками Гарри полулежал в кресле и выглядел просто отвратительно.

– А ну встряхнись, – велел Хью, берясь за графин с бренди, – я кое-что предпринял, но права распоряжаться чужими скелетами у меня нет.

– Мне передали, что ты уезжал. Куда?

– По твоим делам.

– Спасибо, хотя теперь все бессмысленно.

– Когда болит голова, бессмысленно все. Выпей, пройдет.

– Нет! Я не буду больше пить, никогда! Этот кровавый кошмар… Он будет преследовать меня всю жизнь, и вряд ли та окажется длинной.

– Гарри, – Хью разлил бренди по бокалам и всучил один приятелю, – осталось совсем немного.

– О да, – уныло кивнул хозяин Морноу, – в субботу Летти отдадут американцу, и я…

– Отдадут, если будешь ныть; без тебя я ничего сделать не смогу. Проклятье, насколько легче иметь дело с призраками!

– Ты, ты ее тоже видел?! – Генри осушил бокал, но вряд ли это заметил. – Ты видел этот кровавый ужас?! Это бледное лицо и кинжал в груди?!

– Видел, – подтвердил Хью. – Кинжал ей нисколько не мешает.

– Хью, над любовью и смертью не шутят!

– Да будь я проклят, если шучу, они мне сами сказали.

– Призрак?!

– Их там двое! Призраки разговаривают, мне не веришь, Шекспиру поверь, а эти еще, к счастью для нас, неглупы. Леди очень зла на супруга и ценит комплименты, джентльмен не лишен тщеславия и очень скучает. Я уговорил их на интервью; надеюсь, что они не подведут. Глянь, кстати…

– Что это?

– Вечерняя «Кроникл». Сэр Фрэнсис разрешил мне действовать от твоего имени; он удручен тем, что упустил в своих построениях дворецкого.

Гарри равнодушно взглянул на газету и вздрогнул, его лицо начало медленно багроветь. Читал хозяин Морноу долго, очень долго, затем вскочил, будто в старинном кресле распрямилась чудовищной силы пружина, и, сжимая кулаки, подступил к предателю и негодяю.

– Я знаю, – почти провыл он, – знаю, чем ты добываешь свои деньги… Ты в самом деле не джентльмен, но я не боюсь! Ты можешь меня избить, даже убить, ты можешь…

– Могу, – подтвердил Хью. Что-то стремительно мелькнуло, и Гарри отлетел назад, плюхнувшись в то же кресло, откуда вскочил. – Тебя что-то не устраивает?

– Как ты посмел? Как ты только посмел?!

– Иногда приходится.

Хью с очевидным удовольствием пробежал глазами заметку, повествующую о том, что с молодым лордом М. начали происходить странные события. В день смерти отца молодой человек услышал голос, который вскоре стал его постоянным спутником. Сперва невнятный, он становился все четче и, наконец, сложился в стихи. Сонеты и канцоны преследовали несчастного, единственным способом избавиться от наваждения было записать рвущие душу строфы. Тогда поэт-невидимка исчезал, чтобы следующей полночью вернуться с новым творением. Так продолжалось больше месяца. Лорд М. был сам не чужд поэзии, но никогда не писал столь быстро и предпочитал более новые формы.

Молодой человек отнес случившееся на счет перенесенных им потрясений и надеялся, что со временем странное вдохновение его покинет, но к первому голосу присоединился второй, женский. Неизвестная леди, глотая слезы, умоляла спасти ее репутацию и клялась, что невиновна в приписываемых ей низостях. Потрясенный М., будучи до мозга костей джентльменом, хоть и полагал происходящее галлюцинацией, пообещал незнакомке свою помощь. Каков же был его ужас, когда в ответ он услышал о жутком преступлении…

Хью отложил газету и взглянул на сжавшегося в комок приятеля, чья ярость уступила место безнадежному отчаянью.

– А по-моему, – удовлетворенно произнес Хью, – вышло вполне пристойно. Правда, у меня всегда были сложности с пунктуацией.

– Что за бред! Что за бред… И еще ты укра… взял мои стихи!

– Стихи – косвенное доказательство достоверности, – объяснил Хью, – к тому же, будучи твоими, они не имеют никаких шансов на успех. Ты слишком обычен, Гарри, и вирши твои тоже обычны. Ну, великая страсть, ну, утонченность, ну, предчувствие смерти и презрение к тем, кто никогда не поймет… Такое пишут все, зато никто не читает. Иное дело, если это – голос призрака, настоящая смерть предает школярским излияниям весомость. А история оклеветанной и прекрасной леди Маргарет! Тебе был нужен клад? Ты его нашел. Ты хочешь выставить американского жениха прочь и с позором? Послезавтра мы его выставим. Как только позавтракаем и проводим лондонских репортеров, а теперь самое время заняться стихами. Их понадобится много, у мертвого любовника была уйма времени, а делать ему было нечего. Бедняга даже выйти погулять из-за этой индусской дряни не мог.

– Как ты циничен!

– Ты путаешь, дружище, – покачал головой Хьюго и наполнил свой бокал. – Циничен и пресыщен не я, а ты. В своих сонетах, когда они не о Летти. Зато мы оба сыновья промотавшихся лордов, а сэр Герберт промотался сам, хотя это не совсем его вина. Наше время кончается и кончится, если мы не проснемся.

– Мы? Ты уже проснулся, даже слишком!

– Меня растолкали отцовские кредиторы, причем крайне невежливо, а потом возник мистер Леви и предложил поучаствовать в призовом бое. Я, как истый джентльмен, влепил ему пощечину, Леви подставил другую щеку. Он всегда подставит другую щеку, если речь идет о более чем троекратной прибыли. Я от растерянности его выслушал и согласился. Ты выслушаешь меня и тоже согласишься. У нас нет другого выхода, Гарри, разве что заживо стать призраками и стенать об уходящем, отдав мир отродьям подлых дворецких.

– Ну уж нет! – рявкнул одиннадцатый барон Морноу и подставил бокал.

Эпилог

Сэр Фрэнсис виновато взглянул на своего змея.

– Ужасно неприятно прерывать чужой полет, – посетовал он, – но иногда без этого не обойтись, хотя Юлий Цезарь, возможно, смог бы… Итак, потомок дворецкого посрамлен, нас ждут ужасные, но модные книги, вы не знаете, как увернуться от визитов в Морноу, а Гарри – как скрыть от респектабельных соседей источник вашего существования. Кто говорил с сэром Гербертом? Мистер Леви?

– Да, он подсчитал вероятную прибыль от псевдопоэзии Грегори, пьесы с последующими постановками, романа и колонки леди Маргарет в дамском журнале, хотя основной доход будут приносить приватные встречи состоятельных туристов с призраками. Гарри получил уже больше сотни писем, из которых мистер Леви отобрал сорок, так что приемы расписаны на год вперед. Леди Маргарет довольна, ей всю жизнь не хватало общества, а Грегори, кажется, поверил, что днем, когда расточается, диктует лорду Морноу стихи. Кстати, читает он их лучше Гарри, тот слишком воет.

– Это доказывает, что бедный покойный молодой человек никогда не был поэтом. Что вы сказали мистеру Баррингтону?

– Что быть родичем убившего жену лорда в Соединенном Королевстве почитается элегантным, а вести свой род от злодея-дворецкого – нет, и что в связи со вновь открывшимися обстоятельствами ему лучше войти в высший свет на континенте. Кажется, он понял довольно своеобразно, теперь он намерен сменить имя и отправиться изучать математику.

– Математики опасны, особенно, если у них в роду были преступники. Вы очень огорчитесь, если я укажу вам на возможную ошибку?

– Не думаю…

– Вы зря поверили признанию лорда Бартоломью. Все было намного проще: дворецкий шантажировал хозяина-убийцу, и тот был вынужден платить, многие убийцы такие трусы… Кто учил вас читать? Я не имею в виду умение складывать из букв слова.

– Я был скверным учеником, – признался Хью, – из университета я сбежал, так и не поняв, почему смерть Гамлета считается потерей для Дании и мира.

– Вас можно поздравить, вы сумели не только Яго опознать, а это в самом деле был Яго, просто лорд Бартоломью натянул творение Шекспира на довольно-таки мелких людишек. Хозяин Морноу не желал отвечать за содеянное, и при этом ему мучительно хотелось выставить себя благородным страдальцем. Так появилась исповедь. Кроме того, лорд мечтал отомстить загнавшему его в угол дворецкому, но боялся. Вы согласны?

– Пожалуй, да. Полагаю, Баррингтон принял соответствующие меры предосторожности, иначе он бы уже лежал в том или ином колодце.

– Вот-вот, а негодяй пережил хозяина и вывез сокровища Морноу в Америку, где они сперва стали унциями и каратами, а затем – верфями. Законный наследник лорда Бартоломью получил только разоренный майорат, а ведь завещание смирно лежало в тайнике. Возникает вопрос, зачем оно вообще понадобилось, ведь у завещателя к тому времени не оставалось ничего.

– Кроме привидений.

– Вот именно! Среди приезжавших в Морноу шарлатанов оказался кто-то понимающий в загробных делах. Призраков удалось запереть в подземелье, поначалу лорда это вполне устраивало, но потом в измученную алкоголем и злобой голову пришла мысль натравить убитых на Баррингтона. В старину бытовало мнение, что от проклятия можно избавиться, дав его в придачу к чему-нибудь полезному. Человек принимает дар и вместе с ним – свою погибель.

Баррингтону, чтобы вложить добытые шантажом ценности в дело, пришлось покинуть Англию, но завещание лорда превращало преступника в честного слугу, которому повезло разбогатеть. Сэр Винсент вряд ли бы оспорил последнюю волю кузена, так что дворецкому оставалось лишь разыграть удивление и с благодарностью «принять» то, что и так уже было у него. Пройдоха не упустил бы такой шанс, но ему вновь повезло. Лорд Бартоломью скоропостижно скончался, его бумаги остались лежать в тайнике. Судьба предназначила их вам, и вы распорядились находкой выше всяческих похвал.

– Да, – улыбнулся Хью, – удачно получилось. Даже жаль, что все позади.

– Позади у вас лишь прошлое, а оно не ценней разбитой скорлупы. Этот омлет вы уже приготовили и накормили голодного друга, а для нового нужны свежие яйца. Если вы не возражаете, давайте вернем змея в небо, Эндрю все равно будет лишь после обеда. Судя по его телеграмме, один джентльмен нашел зонтик, но потерял супругу. Вы остаетесь?

– О да, – сказал мистер Хайчетер и наклонился, чтобы поднять готового к полету змея.

## Александр Золотько. Ловушка

> Сергею Пальцуну с благодарностью за помощь и советы

– …Солнце уже поднялось в зенит, и тень нашего корабля скользила по волнующимся под ветром травам бесконечной степи, тянущейся от горизонта до горизонта…

– Это не степь, – сказал Джо Конвей.

– Что? – вскинула голову Алиса.

– Вы написали – «степь», а это не степь. Это буш. Или даже можно написать – вельд, но никак не степь. Чтобы было понятно даже вам, это все равно, если бы я назвал, например, пудру – зубным порошком. Степь – это в Сибири. Россия, Волга, татары… Правда, Энтони? – американец оглянулся на сидевшего в легком плетеном кресле русского. – Это ведь у вас там степь?

Антон Егоров улыбнулся и кивнул, не вдаваясь в подробности, которые Конвея не интересовали. Кроме того, вступать сейчас в разговор было опасно – Алиса Стенли, корреспондент «Ежевечернего обозревателя» из Глазго очень серьезно относилась к защите прав и свобод всех женщин мира в общем, и своей свободы в частности. Конвей, заглянувший через плечо в ее блокнот, слишком близко подошел к пределу дозволенного приличиями, и это не могло не привести к взрыву страстей.

За двое суток путешествия все члены экипажа «Борея», воздушного корабля второго ранга Флота Ее Величества, и его пассажиры уже поняли, что юная леди не просто готова постоять за то, что считает своей свободой, но жаждет сражений, ищет малейшую возможность, чтобы продемонстрировать свой независимый нрав.

– Та-ак… – протянул Тома Дежон, и заслонился раскрытой книгой, увидев, что краска гнева покрыла милое лицо Алисы, а маленькие изящные ладони сжались в кулачки. – Вот сейчас…

– Вы… Вы – хам! Вы отродье нации хамов! Вам, как и вашей родине, чуждо понятие чести и благородства, – Алиса медленно встала с дивана и повернулась к широко улыбавшемуся американцу. – Ваша глупейшая улыбка свидетельствует, что под крышкой вашей черепной коробки так же мало мозгов, как и…

Алиса задумалась, пытаясь придумать наиболее оскорбительное сравнение, но ничего в голову не приходило. Было огромное желание просто влепить затрещину мужиковатому хаму, одну из тех, что Алиса отработала на своих братьях еще в детстве, но в приличном обществе – а люди в салоне «Борея» относились именно к приличному обществу – бить по лицу было неприлично.

Ну вот, подумала Алиса, еще и тавтологию допустила «неприлично в приличном». Какой кошмар! Хорошо, что не вслух. Француз всплеснул бы руками и огорченно поцокал языком, русский чуть прищурился бы и отвернулся к иллюминатору, и даже японец, обычно невозмутимо взиравший на все перипетии отношений европейских коллег друг с другом и, в особенности, с юной Алисой Стенли, осуждающе покачал бы головой.

Черт, подумала Алиса. Решила, что получилось недостаточно энергично, и добавила:

– Дьявол! Дьявольщина, черт побери!

– Я!.. Вы!.. – Алиса почувствовала, что задыхается от гнева, вырвала из записной книжки листок со злосчастной фразой, скомкала его и вышвырнула в окно. В иллюминатор. Попыталась. Легкий ветер, влетающий в ярко освещенный солнечным светом салон, остановил смятую бумагу и отбросил обратно в помещение.

Даже ветер… Даже стихии против нее!..

Чувствуя, что еще мгновение, и слезы потекут из глаз, Алиса оглянулась вокруг, словно ища защиты и поддержки… или выбирая предмет потяжелее, чтобы поразить виновника ее позора – да-да, именно позора, иначе никак не назовешь нелепую ситуацию, в которую попала Алиса, да еще на глазах этих самодовольных, грубых, бессердечных, зазнавшихся, шовинистических, дремучих… и еще отвратительных… безнравственных, развращенных… мужчин. Если бы Алиса только могла… Если бы только…

– Мисс Стенли…

Алиса оглянулась на голос, прозвучавший от входа в салон. На пороге стоял старший помощник капитана «Борея» Френсис Уилкокс, и стоял он там уже, наверное, несколько минут, вполне имея возможность насладиться позором Алисы Стенли, корреспондента «Ежевечернего обозревателя» из Глазго, в полной мере.

– Что? – дрожащим голосом спросила Алиса.

– Вы просили за завтраком капитана устроить для вас экскурсию по кораблю, – еле заметно улыбнувшись, сказал старший помощник. – Вас интересовало техническое устройство «Борея»…

– Да, а что? – уже чуть спокойней спросила Алиса.

– У мистера Бимона, инженера нашего корабля, появилось свободное время, чтобы проводить вас по машинному отделению… и другим техническим помещениям «Борея». Джентльмены, я полагаю, этой экскурсией не заинтересуются, насколько я знаю, они уже неоднократно бывали на воздушных кораблях…

– Да-да-да… – быстро выпалил Конвей. – Неоднократно и регулярно. Буквально каждый день. Уже просто видеть не могу эти кочегарки, гальванические элементы, компрессоры, горелки и нагнетатели термогена… Особенно – нагнетатели. Я, знаете ли, был в Париже, когда отказали охладители на «Луизе». Оплавленная верхушка Эйфелевой башни – это меня впечатлило. Да, впечатлило. Мне повезло, что я находился в двухстах ярдах от места катастрофы. Но даже там я получил ожог лица…

– Жаль, что не языка, – тихо, но, все-таки, достаточно отчетливо прошептала Алиса и, обворожительно улыбнувшись Уилкоксу, произнесла самым очаровательным тоном: – Я благодарна вам… и другим истинным джентльменам, которые служат на этом прекрасном корабле.

Алиса грациозно выскользнула из салона. Дверь закрылась.

– Что вы говорите… – американец усмехнулся и сел в только что оставленное девушкой кресло. – Какие мы вспыльчивые. На месте бедняги Уилкокса я бы не водил ее к нагнетателям термогена. Девушка вспылит по какому-нибудь поводу, искра перескочит на резервуар, а там небольшая утечка… и взрыв!

– Вы и вправду видели взрыв «Луизы»? – спросил Егоров.

– К сожалению, – став серьезным, кивнул американец. – Или к счастью. Видел, а не принял участие. Знаете, я ведь мальчишкой немного пострелял во время Гражданской войны, но такого ужаса…

– И до сих пор не выяснили, что стало причиной?

– Как? Температура концентрированного термогена… теплорода (я правильно произнес это по-русски?), в момент вспышки такова, что… От тел членов экипажа и пассажиров не осталось ровным счетом ничего. Все превратилось в пар… даже пепла почти не было. Только оплавленные комки стали остались от шпангоутов и двигателей. Там могло быть все, что угодно, от простой утечки этого самого теплорода, до диверсии.

– Конструктор «Луизы» и завод-изготовитель двигателей утверждали, что технического сбоя быть не могло… – сказал Тома Дежон.

– А что они могли еще сказать? – приподнял бровь американец. – Извините, господа, это по нашей вине превратились в ничто сорок семь членов экипажа и восемьдесят пять пассажиров?

– Восемьдесят четыре, – тихо возразил Дежон.

– Это почему? Все билеты были проданы на месяц вперед, пустого места быть просто не могло…

– Могло, я не успел на корабль, – сказал Дежон, чуть побледнев. – На полчаса. Меня попытались убить мальчики из «Союза Анархии». Пока я стрелял, а потом боксировал, а потом получил лезвием навахи по ребрам… В общем, я попал в госпиталь, а не на борт «Луизы» и пока меня перевязывали…

В салоне воцарилась тишина.

Американец наклонился и поднял смятый листок, брошенный Алисой, развернул и разгладил на столе перед собой.

– Значит, так… – пробормотал он, рассматривая ровные аккуратные строчки, написанные мисс Стенли. – Значит, писать они не умеют. Какому идиоту в ее «Ежевечернем обозревателе» пришла в голову идея, что наша милая и кроткая мисс Фурия способна написать хоть что-то вразумительное по поводу нашей экспедиции?.. Волны тепла, значит, накатываются на хладные горы облаков, подтачивают их, словно воды, разрушающие громады айсбергов…

– Так и написано – «хладные»? – поинтересовался Дежон.

– Именно – хладные. Просто какой-то Вальтер Скотт. Будто сейчас самое начало девятнадцатого века… – американец собрался еще что-то процитировать из написанного, снова заглянул в бумажку и передумал.

Текст был настолько беспомощен, что вызывал не насмешку, а жалость.

– Вы к ней несправедливы, – сказал Дежон. – Она очень милая… да, немного испорченная бреднями суфражисток, но вместе с тем… Столько огня, задора… К тому же, она, кажется, хорошо фотографирует. Во всяком случае, ее фотографический аппарат лично мне внушает громадное уважение. Все эти линзы, рычажки, эта фотовспышка… Будьте к ней снисходительны…

– К фотовспышке? А, к мисс гениальной писательнице? Я к ней снисходителен. Я невероятно снисходителен, если бы мои приятели из Техаса меня сейчас видели, то освистали бы… как последнюю размазню. Я, видите ли, к ней несправедлив! – американец огляделся по сторонам в поисках плевательницы, но в салоне корабля Ее Императорского Величества «Борей» такой необходимой детали обстановки, к сожалению, не было. – Это вы… и наши бравые летуны, от капитана до последнего матросика, млеете в ее присутствии, а я… Почему, собственно, она пользуется такими привилегиями?

– Ну, она дама, – напомнил Егоров.

– Что вы говорите? – восхитился американец. – Но она ведь постоянно борется за равноправие. Так ведь? Тогда почему ей выделили отдельную каюту? Мы же говорим о полном равенстве полов, джентльмены. О равенстве. Значит, какие могут быть реверансы? Простые товарищеские отношения. Прекрасно поспали бы на соседних койках.

– Вы просто не можете ей простить то, что в результате вам пришлось поселиться в каюте с мичманами, – сказал Егоров.

– Да, не могу. У меня очень чуткий сон, а у этого треклятого мичмана… у Смитстоуна, такой дикий храп…. Кто мог подумать, что в этом тщедушном теле восемнадцатилетнего мальчишки вмещается столько рева и клокотания? И самое главное, он ведь не просыпается даже от пинков. Меня второй сосед предупредил, что это бессмысленно, нужно просто принять как неизбежное и терпеть…

– И поэтому вы прошлым вечером прихватили с собой в каюту бутылку бренди? – поинтересовался Дежон.

– Да, сон это не улучшает, но желание придушить мичмана Смитстоуна немного уменьшается… Кстати, ни у кого нет желания немного выпить перед обедом? Эти воспоминания о ночных кошмарах… да и о несчастной «Луизе»… требуют каких-то лечебных действий… О… – Конвей указал рукой на тень от спинки кресла, скользящую по полу: – Мы меняем курс?

– И уже третий раз за последний час, – кивнул Егоров. – У меня складывается ощущение, что капитан что-то разыскивает в этой степи… извините, в этом буше или вельде.

– Нигера, – быстро сказал Конвей. – Он разыскивает нигера, потому что нигера нужно искать днем, ночью нигера не найдешь, пока он не улыбнется. А за каким чертом нигеру улыбаться ночью?

– Какого нигера? – поинтересовался Дежон. – Какого-то определенного нигера, или…

– Или. Любого. Достаточно тупого, чтобы оказаться в тысяче ярдов от «Борея», на дальности выстрела нашего уважаемого попутчика мистера Яна Ретифа. Вы обратили внимание, он ведь каждый день дежурит на дозорной площадке со своим «громобоем»…

– Он называет свое ружье «Гневом Господним», – поправил американца Дежон. – И он имеет основания для того, чтобы использовать этот «Гнев» против любого чернокожего в этих местах. Вы же слышали его историю…

Тень на полу снова поползла к переборке.

– А еще мы, кажется, снижаемся… – Егоров отложил в сторону книгу. – Во всяком случае, дифферентные цистерны задействованы, не находите?

Словно в подтверждение его слов, карандаш, оставленный Алисой на столе, покатился и остановился только упершись в приподнятую закраину стола. Корабль снижался, наклонившись на нос.

– Если сейчас начнет пыхтеть главный охладитель…

Конвей не успел договорить – в трубопроводе, проходившем под потолком салона, зашумела перегоняемая вода. Ухнули поршни вспомогательной пневматической машины, зачастил механизм сброса пара, выхлопы стали громче и чаще, постепенно слились в быстрое бормотание.

«Борей» снижался, это было понятно, причем снижался быстро, гораздо быстрее, чем при обычной посадке.

– Но здесь же нет причальной башни, – Дежон встал с дивана и посмотрел в иллюминатор. – Буш и буш. Гладкий, как стол.

– Вы никогда не видели, как воздушные корабли садятся на неподготовленном месте? – Егоров встал с кресла. – Это очень интересное зрелище. Предлагаю выйти на палубу. Или даже на смотровую площадку…

Полированные поручни, окружавшие площадку, были почти раскалены – солнце нагрело их, Егоров чуть тронул блестящий металл пальцами и убрал руку.

– Здравствуйте, мистер Ретиф, – сказал Дежон, выйдя на площадку, но бур даже не оглянулся в его сторону, все так же сидел на раскладном стуле. Свое жуткое длинноствольное ружье он держал на коленях.

– Я тоже рад вас видеть, – сказал француз. – Итак, куда мы должны смотреть?

– Носовая техническая площадка, – Конвей указал рукой вперед. – Видите вон тот забавный механизм?

Два матроса быстро сняли брезентовый чехол с механизма, похожего на странное сочетание пушки и лебедки. Вот если бы кто-то собрался охотиться на Левиафана, то именно так должно было выглядеть орудие, способное поразить библейское чудовище.

Действиями матросов командовал лейтенант Макги, когда механизм был расчехлен, один из матросов стал к рычагам управления, второй у гальванического пульта.

Лейтенант оглянулся на рубку управления и поднял руку, докладывая о готовности.

– Однако, – присвистнул Конвей, тоже взглянув на рубку. – Наша милая барышня не теряет времени…

Алиса стояла рядом с капитаном Севилом Найтменом за ослепительно сиявшими на солнце стеклами рубки.

– Вы снова завидуете, – засмеялся Дежон, и отсалютовал Алисе тростью, с которой никогда не расставался. – Вас не позвали, а ее…

– Если бы мне было двадцать лет, а не пятьдесят три, я был бы одет в юбку, а не в брюки и, наконец, если бы я был девушкой, а не…

– В сторону! Залп! – скомандовал Макги.

Установка вздрогнула, оглушительно ухнула, громадная, футов в двадцать длиной стрела вылетела из жерла, направленного вниз, и врезалась в землю, выбросив вверх фонтан комьев сухого грунта. Несколько кусков ударились в дно носовой технической площадки, несмотря на то, что до поверхности земли было никак не меньше девяноста ярдов. Стрела вошла в сухую землю полностью. Трос, который она увлекла за собой, напрягся и заныл, как гигантская басовая струна. Тонкая струя пара со свистом вырвалась из якорного механизма и устремилась вверх.

– Есть! – выкрикнул лейтенант и махнул рукой. – Лебедка!

Барабан начал медленно вращаться, наматывая трос.

Вся громада «Борея» вздрогнула, нос наклонился, Конвей инстинктивно схватился за поручень, обжегся, отдернул руку и выругался, с опаской покосившись на стекла рубки, будто Алиса могла услышать его божбу и снова устроить скандал. Корабль медленно развернулся против небольшого ветра, дувшего с востока.

– Кто-то сегодня будет иметь веселый разговор с капитаном, – пробормотал Конвей. – И я подозреваю, что это будет бедняга Макги.

От кормы донесся грохот выстрела. Через несколько секунд наклон корабля исчез – кормовая установка тоже начала работать, притягивая корабль к земле, и выровняла дифферент.

– Он так хотел продемонстрировать лихость прекрасной даме! – Дежон постучал тростью по поручню и крикнул, наклонившись вперед: – Браво, лейтенант!

Макги сделал вид, что не услышал. Паровая машина установки напряженно пыхтела, мерно стучал механизм, отсчитывающий обороты барабана лебедки – весь этот шум давал возможность бедняге-лейтенанту прикинуться глухим.

– То есть, эти штуки врезаются в землю и там раскрываются? – спросил Дежон, указывая рукой вниз. – Как в обычном китобойном гарпуне?

– Приблизительно. Там есть еще несколько механизмов, позволяющих без надрыва извлечь якорь из грунта. – Конвей достал из кармана кисет и принялся сворачивать самокрутку. – Но зачем мы здесь остановились, вот в чем вопрос. Я не вижу ничего интересного…

Американец осекся и замолчал – Егоров молча указал рукой вправо-вниз, на рельсы, тянущиеся с востока на запад. Или с запада на восток. В общем, поперек Африканского материка.

Рельсы дотянулись до самого горизонта, Конвей оглянулся, присел, пытаясь рассмотреть рельсы, уходящие под корму корабля.

– Там что-то есть, – сказал Конвей. – Убей меня бог, там что-то на рельсах. Неужели поезд? Какого черта тут поезд? Кто-нибудь из вас слышал, чтобы местная железная дорога работала в последнее время?

– Движение закрыто уже два года, – Дежон тоже присел, так, чтобы корпус, рубки и медленно вращающиеся винты не закрывали обзора. – Но что еще, по-вашему, может стоять на рельсах?

– «Бродяжка Салли», – прозвучало у него за спиной.

Голос быль хриплым и словно неживым, сделанным из мертвого дерева.

Ян Ретиф сидел все так же неподвижно, глядя перед собой. И голос мог, подумал Дежон, принадлежать и буру и его ружью. Наполненный по самую завязку злобой голос.

«Бродяжка Салли», повторил мысленно Дежон. Черт, кому могло взбрести в голову отправить бронепоезд в самое сердце буша? И зачем? Прорваться в Трансвааль? Или кто-то из генералов просто решил избавиться от бронепоезда и его экипажа? Сколько там было человек? Ведь каждому понятно, что смысла в этом нет никакого. Два года, два чертовых года прошло с тех пор, как в последний раз пришла телеграмма из Йоханнесбурга и того, что еще недавно было Южно-Африканской республикой.

Корабль прекратил опускаться, когда от технических площадок до земли осталось футов сто, не больше. На этот раз лейтенант не сводил взгляда с рубки, подал команду «Стоп!» напряженным голосом, и «Борей» замер сразу, не покачнувшись, обе установки, носовая и кормовая, выключились синхронно.

– И что мы делаем дальше? – ни к кому персонально не обращаясь, спросил Конвей. – Ведь понятно же, что не просто так мы тут опустились. Так ведь?

– И расчеты не просто так заняли свои места у пушек, – Дежон крутанул трость между пальцев. – Похоже, кто-то будет осматривать бронепоезд… Тогда у меня вопрос…

– А почему не мы? – закончил фразу за него Егоров. – И это правильный вопрос. Мы здесь по приглашению Адмиралтейства, нам гарантирован полный доступ к информации. Ни каких тайн, джентльмены, никаких тайн! Так, кажется, высказался Лорд-Адмирал?

Мимо журналистов пробежали трое матросов, перепрыгнули через поручни на площадку с пулеметом, быстро расчехлили оружие. Звякнули друг о друга патроны в матерчатой ленте. Наводчик сел на металлический стульчик, несколько раз повернул пулемет из стороны в сторону, словно проверяя установку на прочность.

Два «гатлинга» на открытом техническом мостике также пришли в движение, как бы вынюхивая потенциальную цель.

Ян Ретиф молча встал со своего стульчика и ушел с площадки, держа «Гнев Господень» под мышкой.

– Да разрази меня гром! – воскликнул Конвей и двинулся следом.

Француз и русский пошли за ним. И прибыли как раз вовремя, чтобы услышать решительное «Нет, нет и нет!» капитана Найтмена.

– И слушать не желаю, – сказал капитан. Егоров решил, что это относится к ним всем, но потом понял, что отказ получила несравненная Алиса.

– Но позвольте, капитан! – повысила голос девушка. – Вы обязаны предоставить мне возможность получить всю – я подчеркиваю – всю возможную информацию. Это было мне обещано…

– Вообще-то, это было обещано всем нам, – сказал Конвей, впервые согласившись с англичанкой. – Нам было обещано…

Капитан второго ранга Флота Ее Величества молча посмотрел в глаза американца, потом медленно перевел взгляд по очереди на всех журналистов, включая мисс Стенли. Он умел держать себя в руках, только желваки перекатывались под его ухоженными бакенбардами.

– Лифт «Борея» может поднять пять человек одновременно, – сказал, наконец, капитан. – Я собирался отправить группу морпехов для разведки и осмотра с тем, чтобы в случае необходимости эвакуировать всех их одной ходкой лифта. Если я соглашусь с вашим требованием…

– И мнением Лорда-Адмирала, – вставил Конвей поспешно. – И его обещанием.

– Мне придется лифт опускать и поднимать дважды. Так? Первым рейсом, естественно, спасем вас, а вторым – тех, кто к тому моменту уцелеет?

– Я готов ехать вторым рейсом. Дайте мне винтовку, и я… – потребовал француз.

– А у меня «маузер» с собой, в каюте лежит, – сообщил Конвей. – У меня и патроны свои. Все так удачно совпало, не находите?

Капитан сдержался. Кажется, он медленно и бесшумно выдохнул воздух, матросы и лейтенант, находившиеся в рубке, делали вид, что на самом деле их там нет, а если есть, то они не видят и не слышат того, как их капитан вынужден менять свое решение.

– Хорошо, – сказал капитан второго ранга. – Насколько я понимаю, вы все собираетесь принять участие в экспедиции?

– Да, естественно, – кивнул Конвей.

– С вашего разрешения, – улыбнулся Дежон.

– Попробовали бы вы меня не пустить! – заявила Алиса Стенли.

Егоров молча кивнул, пригладив пальцем свои пшеничного цвета усы.

– Присоединяюсь, – донеслось от двери.

Все удивленно оглянулись – это был японец; некоторые из присутствующих слышали его голос впервые за двое суток путешествия.

Через десять минут, как и приказал капитан, все находились на нижней технической галерее. Техники уже спустили корзину лифта в открытый люк, но со стопоров еще не сняли, иначе ветер стучал бы металлической корзиной о корпус. Здесь же, рядом, стояли, тихо переговариваясь, четверо морских пехотинцев. Первый лейтенант Боул курил в стороне.

– О, Адам, и вы с нами! – Дежон приветствовал офицера взмахом трости.

Даже отправляясь в потенциально опасную экспедицию, француз решительно отказывался терять то, что он, видимо, считал демонстрацией стиля. Даже светлую шляпу с широкими мягкими полями он надел, словно на прогулку. Единственное, что изменилось в его костюме – это исчез пиджак. А еще появилась револьверная кобура с патронташем. И, как не мог не отметить про себя Егоров, смотрелась эта кобура на французе вполне естественно. Можно даже сказать – уместно. Было что-то залихватское в сорочке-апаш, надетой под песочного цвета жилетку, черных брюках и остроносых туфлях. Сразу верилось, что этот журналист и вправду мог вести смертельно опасное расследование деятельности международной анархической группы, с одним только проводником пересечь бунтующую Мексику и красивым жестом вышвырнуть в окно Елисейского дворца орден Почетного легиона, потому что Президент позволил себе бестактность по отношению к кому-то из друзей Тома Дежона.

Сам Егоров переобулся в мягкие сапоги, надел легкую куртку. Его гардероб дополнял «маузер» в деревянной кобуре, висевший на плече. Американец, пришедший на галерею одновременно с Егоровым, уже пристегнул к своему «маузеру» приклад и держал оружие так, словно собирался стрелять немедленно.

Потом пришла Алиса.

Странно, но вопреки всеобщему ожиданию, она опоздала всего на одну минуту, успев при этом переодеться. Брюки, слава Богу, широкие, клетчатая рубаха, кожаная жилетка. Оружия у Алисы, похоже, не было, но в руках она держала саквояж и свой фотографический аппарат. Без треноги.

Лейтенант Боул докурил сигарету и бросил ее вниз, через поручень.

– А если загорится сухая трава? – не упустила случая сделать замечание Алиса.

– Сгорит немного травы. А если повезет – то и несколько негров, – пожал плечами лейтенант.

– Да вы расист! – вскинула подбородок мисс Стенли. – Как может в наше время цивилизованный человек из-за цвета кожи…

– Может, – сказал лейтенант таким тоном, что Алиса вздрогнула и замолчала.

– Значит, – Боул подошел к корзине лифта и зачем-то тронул канат, тянущийся вверх, к системе блоков, а через нее соединенный с лебедкой. – Вначале спускаюсь я и мои солдаты.

– И я, – проскрежетал голос Ретифа. – Эта штука выдержит шестерых, канат толстый.

Один из техников повернулся от лебедки к лифту, и оказалось, что это главный инженер «Борея» Сайрус Бимон.

– Эта штука выдержит и семерых, – сказал Бимон, вытирая руки тряпкой. – Я тоже спускаюсь с вами.

Инженер забросил на плечо сумку с инструментами.

– Первая ходка – мы… – Боул сделал паузу и закончил: –…всемером. Второй ходкой – вы… – Было видно, что лейтенант пересчитывает пассажиров. – Вчетвером…

– Впятером, – поправил японец, выходя из-за какого-то механизма, стоявшего в глубине галереи.

– Впятером, – кивнул Боул.

– А знаете что… – американец сплюнул через поручень. – Я вот очень боюсь, что этой треклятый лифт может сломаться в самый неподходящий момент. Вы спуститесь, а мы тут останемся. А потом возьмет и починится, когда вы вернетесь от бронепоезда. Давайте положим яйца в разные корзины. Двое ваших морских пехотинца останутся на второй рейс… и инженер, кстати, тоже может поехать со второй порцией, а я и… ну вот пусть наш русский приятель… поедем вместе с вами, лейтенант. И если вдруг лифт выйдет из строя, то, во-первых, пусть хоть кто-то из журналистов попадет к «Бродяжке Лиззи», а, во-вторых, тут останется мистер Бимон, который в два счета исправит поломку. Если вдруг.

Бимон бросил быстрый взгляд на лейтенанта, лейтенант еле заметно пожал плечами:

– Пусть будет так.

И первая партия отправилась вниз на горячую землю.

Боул, пока лифт опускался, внимательно осматривал окрестности в бинокль, Ян Ретиф спокойно дымил своей трубкой, а Конвей тихо, так, чтобы остальные не слышали, спросил у Егорова, не боится ли тот. Боюсь, сказал Егоров, а что? Вот и я боюсь, еле слышно вздохнул американец. Такое совпадение, правда?

Лейтенант и его солдаты быстро выбрались из корзины, щелкнули затворы, Боул взвел курок на своем «веблее» и поднял револьвер дулом кверху, согнув руку в локте, как перед дуэлью.

Бур выбрался из корзины не торопясь, присел на корточки, опершись о землю прикладом ружья, как посохом. Стал рассматривать почву под ногами, время от времени бросая взгляды вокруг, словно высматривая что-то или кого-то.

– Жарко, – сказал Конвей, когда корзина лифта поехала вверх. – На корабле было прохладнее.

– Земля нагревается от солнца, – ответил Егоров.

– Жарко, но озноб все равно по коже так и шныряет, – Конвей передернул плечами. – И ведь не то, чтобы я боялся… Под Гетисбергом я был в обслуге митральезы. Когда на тебя прет пехота, а у нашей «Матильды» вдруг заклинило замок – страшно было, но как-то не так. А тут… Вы себе хоть немного представляете, что здесь творится? В этом проклятом буше. Ну негры, ну собрали армию. Ну захватили несколько городов. И два года Империя ничего не делала, чтобы поставить зарвавшихся черномазых прийти в себя?

– Четыре проигранных сражения, – Егоров сорвал травинку под ногами, прикусил и сплюнул, ощутив резкую горечь. – Шесть с лишним тысяч погибших и пропавших без вести солдат и офицеров. Это только здесь и только британских. Повальное дезертирство вспомогательных туземных войск, здесь и по всей Африке. Похоже, что Империя ничего не делала?

– Значит, делала не так. Что значит – четыре проигранных сражения? Как это первоклассная армия проиграла толпе обезьян, вооруженных копьями и дубинами? – американец попытался свернуть себе сигарету, но отчего-то табак просыпался мимо бумаги.

Конвей ругнулся и отбросил листок. Белой бабочкой взлетел тот, повинуясь ветру, и исчез где-то вдалеке.

– Сколько народу было под Ледисмитом? Две тысячи одних только британских солдат, плюс еще столько же вспомогательных войск. Четыре орудия и шесть пулеметов Максима. И что? Сколько народу вернулось к побережью? Нисколько. И никто даже не знает, что там произошло. Проспали. А как иначе? Как иначе толпа негров могла прорваться сквозь пулеметный огонь. Шесть пулеметов, черт. Старик Хайрем, когда узнал об этом, говорят, чуть не сошел с ума. Шестьсот выстрелов в минуту производит этот дьявольский пулемет, мать его так. Шестьсот умножить на шесть… это получается… получается… – Конвей щелкнул пальцами, раздосадованный тем, что из-за злости не может произвести простое арифметическое действие.

– Три тысячи шестьсот, – подсказал Егоров.

– Да, три тысячи шестьсот. Да во всей этой проклятой Южной Африке не найдется столько негров, чтобы выстоять минут десять под огнем шести пулеметов Максима… Вы можете себе представить, как это возможно? Только проспали. Точно – проспали. Вот как ваши под Якутском, – внезапно сменил тему Конвей и посмотрел вдруг в глаза Егорова твердо и внимательно. – Ведь проспали? Скажи мне, русский? Проспали…

– Это американцы во Флориде в прошлом году проспали, – спокойно выдержал взгляд Конвея русский. – Сколько народу той ночью полегло? Четыреста человек? А сколько индейцев? Неизвестно? Тоже никто из ваших не вернулся, чтобы рассказать?.. А под нашим Якутском мы не проспали. Нас честно порвали в клочья. А у нас тоже были пулеметы. Мы…

– Ты там был? Сколько вас спаслось?

– Всего из трех казачьих сотен и артиллерийской батареи? – уточнил Егоров. – Пятнадцать человек. Мы были в разведке на другом берегу реки. Имели удовольствие наблюдать…

Русский отвернулся.

– Такие дела, – протянул Конвей. – Мир сошел с ума. Мир сошел с ума… Казалось бы – у тебя есть пулемет, а у него – нет пулемета. Значит, ты всегда прав. Честно? Честно. Не хватило у тебя ума и силы удержать свое – отдай другому. Сильному. А теперь что? Стадо немытых семинолов прорвались из Оклахомы во Флориду и устроили там резню, как хорьки в курятнике… Ваши татары…

– Якуты, – поправил Конвея Егоров. – Нас резали якуты.

– Да какая к свиньям собачьим разница, кто конкретно нас и вас резал? Важно одно – почему-то дикари вдруг смогли… посмели и смогли… Это у нас дома все еще как-то более-менее… А здесь… Здесь в Африке… Как? Был Трансвааль – нет Трансвааля. Была республика Оранжевой реки? И нет ее. Закончились. Англичанам, значит, когда пришлось, надавать смогли, а нигерам… вонючим тупым нигерам… Немцы на востоке материка пока живут, вроде бы, без особых проблем, португальцы – тоже не воюют в Мозамбике больше обычного. А тут, на Юге…

– И там, – Егоров указал на север. – И там, в Конго. Экспедиционный корпус Бельгийской Армии, десять тысяч человек, при двадцати пушках, трех десятках пулеметов. При четырех канонерских кораблях отправились вверх по реке Конго… Четыре года назад, если не ошибаюсь… И вернулись только трупы, приплывшие по воде. И корабль с перебитым экипажем, опустившийся по течению. Как во всем мире смеялись над несчастным Леопольдом… Вы не смеялись? Проиграть свои личные владения, казалось бы, давно загнанным в ярмо туземцам. И как проиграть… Вчистую…

Опустилась корзина лифта. Высадились Алиса, японец, Бимон и два солдата. Егоров и Конвей молча стояли и смотрели в противоположные стороны, словно поссорившиеся дети.

– Вас ни на секунду нельзя оставить одних, – со смехом начал Дежон, но, взглянув в лицо Конвея, осекся и замолчал, переступил с ноги на ногу и спросил у лейтенанта: – Ну что, идем?

Лейтенант взглянул на бура, тот встал с корточек, явственно щелкнув суставами, взял «Гнев Господень» под мышку и молча зашагал вдоль рельсов к стоявшему ярдах в ста бронепоезду. Остальные двинулись следом, два солдата справа, два слева, лейтенант в арьергарде, держа свой «веблей» в опущенной руке.

На «Бродяжке Лиззи» было четыре пулемета и два орудия, обычно негры, захватив технику и тяжелое вооружение, просто бросали их, не потрудившись даже испортить, словно не понимая их ценности, но ведь когда-то это могло измениться, правда? Почему не сегодня? И какой-нибудь смышленый зулус сейчас стоит на коленях перед пулеметом конструкции американца Хайрама Максима и готовится выпустить двести пятьдесят патронов из пулеметной ленты прямо в приближающийся отряд. Одиннадцать человек, довольно плотной группой. Больше, чем по десятку пуль на человека. Технический прогресс в его реальном воплощении. Вот подпустит чернокожий мерзавец этих людей поближе и нажмет на гашетку. Сам лейтенант не упустил бы ни одного, если бы пришлось стрелять в таких условиях…

Один из солдат споткнулся и упал, подняв клубы пыли. Боул вскинул револьвер, но оказалось, что О’Нил просто зацепился ногой за кочку.

– Минуточку! – провозгласила вдруг Алиса. – Остановитесь, я хочу сфотографировать поезд вот так, как он стоит – пустой и заброшенный. Только, если можно, давайте зайдем к нему сбоку. Вот справа… Так получится эффектнее.

Ну да, подумал лейтенант, так одновременно смогут стрелять два пулемета. И по два десятка ружейных бойниц на стенках двух бронированных вагонов. И если смекалистый нигер окажется не один, то… Боул облизнул пересохшие губы, но возражать не стал. Остальные ведь не боятся. Не боятся ведь?

Русский и американец, видно, люди бывалые, двигаются уверенно, идут, стараясь держаться чуть в стороне от остальных. Никто из них не пытается шагать возле взбалмошной англичанки, чтобы прикрыть ее собой в случае нападения, каждый думает о себе… Француз, словно на прогулке, подхватил саквояж, который притащила с собой мисс Стенли, сшибает своей тростью верхушки высохшей травы… Позер.

Японец, вроде бы, тут, и тут же его нет. Редкий дар у человека – исчезать из поля зрения, просто сливаться с окружающей обстановкой. Идет с пустыми руками, весело поблескивая стеклами золотых очков. Книжный червь – худой, невысокий, нездешний, только вот идет он, а из-под ног не поднимается пыль. У всех поднимается, оседая на обуви и одежде, а у японца – нет. Случайно?

– Ян, – спросил, нагнав бура, лейтенант, – как думаешь, кто-то в вагонах есть?

– Пусто, – сказал бур. – Живых нет.

– Живых нет… – повторил за буром лейтенант.

Живых нет. Несколько птиц лениво кружат над бронепоездом. С десяток сидит на стенке бронированного вагона. У вагона нет крыши, птицы могут спокойно попасть вовнутрь. У Боула на «Бродяжке Салли» служил приятель, лейтенант Смит. Неделю назад они здорово выпили… А теперь Ретиф говорит, что там никого живого нет. Нет никого живого.

Наконец, Алиса нашла нужный ракурс. Опустилась на колено, удерживая неудобный и тяжелый фотографический аппарат. Ни у кого не попросила помощи, да никто помощи и не предложил.

Даже француз осторожно поставил саквояж на землю и положил руку на рукоять револьвера. В саквояже были стеклянные пластины к фотоаппарату, мисс Алиса постоянно напоминала об этом, требуя особо бережного обращения с ними.

Боул оглянулся на корабль. Отсюда «Борей» выглядел громадным и надежным, внушающим уверенность и обещающим безопасность. Два катамаранных корпуса с нагревательными камерами, четыре двигателя с трехметровыми лопастями. Восемь «гатлингов» с электрическим приводом, двенадцать пулеметов Максима, четыре пушки.

Только вот если сейчас кто-то нападет на Боула и его команду, то вряд ли все эти стволы смогут лейтенанту помочь. Совершенно точно – не смогут. С такого расстояния пулеметы и «гатлинги» просто не смогут выбрать из мечущихся фигурок нужные, отделить врагов от друзей. Даже новомодные прицелы в виде подзорных труб ничем… почти ничем не помогут.

– Можно идти дальше, – сказала Алиса, вытащив из аппарата использованную пластину и вставив новую. – Я готова.

Ретиф сказал правду – живых в бронепоезде не было. В концевом вагоне было пусто. Совершенно пусто, не было ни трупов, ни оружия, ни снаряжения. Пустое пространство между четырьмя бронированными стенами. Дверцы с обеих сторон были прикрыты, но не закрыты изнутри. Пулеметы и пушка стояли на прицепленной сзади к поезду платформе, обложенной мешками с песком. И пушка, и пулемет были изрядно присыпаны песком, принесенным ветром, но были совершенно целыми и готовыми к стрельбе. Открытый ящик со снарядами стоял возле орудия, несколько коробок с пулеметными лентами – рядом с пулеметами.

То, что издалека казалось облачком дыма, вьющегося над локомотивом, оказалось сотнями черных мух. Насекомые беспрерывно кружились над бронированной кабиной машиниста, влетая и вылетая через прорезь смотровой щели.

Дверь в паровоз была закрыта, один из солдат несколько раз ударил в нее прикладом. Грохот, а затем тишина, подчеркнутая жужжанием мух. Только птицы тяжело сорвались со стенок головного вагона и опустились на землю невдалеке от рельсов.

Дверь в головной вагон была приоткрыта.

– Кто пойдет первым? – спросил Конвей, оглядев попутчиков. – У кого крепкий желудок?

– А что? – спросила Алиса.

– А ничего, – ответил американец. – Все чудесатее и чудесатее, не правда ли, Алиса?

Щеки девушки вспыхнули: видимо, ей частенько напоминали о ее литературной тезке.

– Подсадите, – потребовал Ретиф, взявшись одной рукой за поручни лестницы и поставив ногу на первую скобу. – Подсадите, кто-нибудь.

– Давайте-ка, лучше я, мне с револьвером удобнее в случае чего, а то вы со своим орудием… – Дежон ловко запрыгнул на верхнюю скобу лестницы, отодвинув бура. – Итак…

Стальная дверца скрипнула, открываясь.

Дежон замер на пороге. Кашлянул.

– Что там? – спросил Конвей.

– Пустите меня посмотреть! – потребовала Алиса. – Помогите мне подняться.

Но ей снова никто не стал помогать.

Егоров и Конвей поднялись наверх, вошли в вагон.

Винтовок и патронов в вагоне тоже не было. Зато были стрелянные гильзы на полу. Немного, словно десяток солдат выстрелили по одному разу… Десяток гильз и десяток скелетов.

Птицы поработали тщательно. Собственно, те, что до сих пор сидели недалеко от вагона, не могли рассчитывать на поживу – скелеты были обглоданы дочиста. Остались только кости. Черепа с пустыми глазницами лежали в белых шлемах, обрывки красных мундиров. Белые ремни, застегнутые вокруг голых позвоночников, ботинки, из которых разило гнилой плотью – птицы туда добраться не смогли.

Десять скелетов.

– Сколько было всего человек на бронепоезде? – откашлявшись, спросил Конвей.

– Сотня, – ответил лейтенант Боул. – Сто солдат и три офицера.

– Вы что-нибудь понимаете, Егоров? – Конвей повернулся к русскому.

– Наверное, ровно столько же, сколько и вы, – ответил тот.

– Или вообще ни хрена, – сказал Ретиф, присел возле дальнего скелета и, закряхтев, выдернул нож, торчавший между ребер и глубоко вошедший в доски пола. – Это ведь штык от английской винтовки?

Боул взял протянутый клинок. Точно. Штык от винтовки. Британский. От британской винтовки. И торчавший из британского скелета. Если негр хочет убить белого солдата, станет он отбирать у того штык или просто ткнет своим собственным копьем?.. ассегаем, будь он неладен. Или размозжит голову дубиной… Да и рукой просто так не вгонишь штык в тело и пол. Винтовкой, как копьем – да, получится… Отобрал негр винтовку и ударил, как привычным копьем. А потом, когда винтовку дергал обратно, штык остался торчать. Ведь правда?

Когда была вскрыта дверца в паровоз, все отшатнулись от нее – черное облако из мух вырвалось наружу вместе с настоявшимся концентрированным смрадом.

Два кочегара, машинист, офицер в форме майора. И было похоже, что они убили друг друга, во всяком случае, машинист был зарублен лопатой, один кочегар застрелен из офицерского револьвера, сам офицер, держа револьвер в руке, лежал с проломленным черепом, рядом валялся здоровенный гаечный ключ. И последний кочегар лежал с размозженной головой возле топки. Будто он бился головой о металлический выступ до тех пор, пока не умер. Убил офицера, а потом убил себя.

Пока Дежон приводил в чувство Алису, рухнувшую в обморок при первой же попытке заглянуть в кабину машиниста, а Боул и журналисты пытались понять, что же именно произошло с бронепоездом и паровозной бригадой, Ретиф медленно двинулся в обход замершего состава, по широкой окружности, останавливаясь, наклоняясь к земле и принюхиваясь к ветру. И как раз в тот момент, когда Конвей выразил общее мнение, что не понимает, какая чертовщина, дьявол ее раздери, здесь произошла, грянул «Гнев Господень».

Прозвучало это внушительно. Словно выстрелила сигнальная пушка.

Все бросились наружу, Боул кричал, отдавая приказ солдатам занять оборону, Конвей орал, чтобы лягушатник засунул Алису куда-нибудь под вагон, чтобы ее не зацепила шальная пуля, Алиса требовала, чтобы не повредили ее фотоаппарат и не разбили фотопластинки и вообще не указывали ей что делать.

А еще кричал негр, корчась от боли шагах в пятидесяти от бронепоезда – худой до полной изможденности торс, тонкие конечности с узелками мышц на костях, кровь.

Ретиф нашел-таки своего негра. И не упустил.

Тот прятался в траве, наблюдая за белыми, потом приподнялся, собираясь уходить. И даже сделал несколько шагов, когда тяжелая пуля из ружья бура перебила ему ногу под коленом. Бум! Хрусь! И ослепительная вспышка боли.

Крик негра вспугнул птиц. Они взлетели и исчезли в небе.

Ретиф перетянул ногу раненому веревкой, остановив кровь. Алиса попыталась сделать перевязку и хотела наложить шину на сломанную и раздробленную кость. Но ей не дали. Она потребовала, чтобы мерзавцы перестали издеваться над несчастным безоружным существом. Человеком!

Ей посоветовали удалиться. Во всяком случае – не лезть под руку занятым людям. Ретиф опустился на колени возле пленного негра, продолжавшего кричать, достал из ножен кинжал с длинным и узким лезвием. Попробовал остроту клинка пальцем.

Негр замолчал, глядя на оружие в руке бура. Посеревшее лицо раненого покрылось каплями пота.

Алиса стала настаивать, угрожая обратиться к капитану «Борея», а если и тот откажется помочь, то дойдет до королевы. До самой королевы, воскликнула Алиса.

– А пойдемте на корабль, – предложил ей Дежон. – Чтобы пожаловаться капитану, нам нужно к нему прийти, не правда ли? Вот мы пойдем с вами к кораблю, поднимемся наверх, вы изложите свои требования капитану, и тот наверняка примет меры. Может быть, даже жестоко накажет лейтенанта Боула. Или Яна Ретифа. Мы с вами не можем просто так наблюдать за происходящим. Как цивилизованные, не лишенные сострадания люди, мы просто обязаны…

Дежон был совершенно уверен, что речь у него получается очень искренняя и достоверная. Сам бы он точно поверил себе. Но Алиса… Алиса все поняла и даже замахнулась на француза, потом взяла у него из руки свой саквояж, повесила на плечо свой фотографический аппарат и решительным шагом направилась в сторону «Борея».

– Понесем беднягу на корабль? – спросил Конвей бура.

– Там негде его допрашивать, – спокойно ответил тот. – Дамочка услышит его, устроит крик. Уж лучше я здесь. А вы идите. Оставьте мне солдат и идите.

– Да? Помощь точно не нужна?

Бур повернул лицо к Конвею и улыбнулся. Словно поперечная трещина прошла по пересохшему полену. И, кажется, с таким же звуком.

– Не нужно – так не нужно, – Конвей оглянулся по сторонам с независимым видом и вздохнул. – Ну, что, Егоров, пойдем на борт?

– Пойдем, – сказал Егоров.

Они отошли шагов на сто, когда сзади снова закричал негр. Истошно и протяжно, будто от боли, которая все длилась и длилась, обещая стать бесконечной. Крик бежал за ними, пока они торопливо шли к корзине лифта, крик попытался допрыгнуть за ними, когда корзина подняла их к люку, и когда они вышли на галерею. И только металлическая дверь с блестящей кремальерой с грохотом перерубила крику горло.

– Я оставлю вас, – вежливо сказал японец, который, оказывается, все это время был вместе с ними. – Мне нужно записать все происшедшее для статьи.

– В салон? – спросил Егоров Конвея.

– В салон, – ответил тот. – Там была бутылка бренди.


К приходу Дежона бренди в бутылке оставалось только на донышке.

– Я проводил мисс Алису к капитану, – сообщил француз, усаживаясь на свое обычное место. – Сейчас у них происходит равноправный мужской разговор. Во всяком случае, я, уходя, слышал, как наша милая Алиса называла капитана мерзавцем, командующим сборищем негодяев.

– И самцом-шовинистом, – сказал Конвей, поднимая указательный палец. – Обязательно – самцом-шовинистом.

«Борей» развернулся и, медленно набирая высоту, двинулся на восток.

«Борей» не был скоростным кораблем. Два нагревательных корпуса, рубки, площадки, галереи, переходы, переплетение тросов, распорок, пушки и пулеметы создавали слишком большую парусность, поэтому даже самый слабый встречный ветер значительно уменьшал и без того не слишком высокую скорость кораблей этого класса. «Борею» было уже почти пять лет, а при безумной скорости технического прогресса рубежа веков это было слишком много для военного корабля.

На верфях строились новые аппараты, способные двигаться со скоростью в двадцать, двадцать пять узлов. Новые мощные паровые установки уже не работали непосредственно на двигатели, а, вращая роторы динамо-машин, вырабатывали энергию для электрических двигателей, нагнетатели термогена работали все эффективнее, насыщая топливо и делая летучие гиганты все сильнее. Все больше государств строило воздушные корабли, все больших размеров и во все больших количествах.

Но это было в Европе и Америке. На юге Африки несли службу только два корабля типа «Борей», не слишком быстрые, не особо вооруженные, но способные, при необходимости, неделями кружить над бесконечными просторами буша. Некоторые жители Кейптауна, на который базировались «Борей» и «Нот», искренне называли их Ангелами-Хранителями. Говорили, что только эти корабли не позволяют проклятым неграм повторить с Британским Югом то, что они сделали с бурскими республиками.

Дикари научились противодействовать бронепоездам и речным канонеркам, но воздушных кораблей боялись панически, разбегались при одном их появлении. Копья, стрелы и даже ружейные пули не причиняли кораблям вреда, а пулеметы и пушки с них выкашивали замешкавшиеся отряды чернокожих воинов полностью.

Два года кораблям было запрещено удаляться от базы в глубь буша, даже катастрофа под Ледисмитом и потеря восточного побережья не заставили британское командование бросить на стол последние козыри. Но вот теперь «Борей», повинуясь приказу Адмиралтейства, выполнял разведывательное задание в глубине территорий, захваченных неграми.

И, насколько знали корреспонденты на борту «Борея», «Нот» также получил подобное задание. Это было странно, не менее странно, чем то, что впервые за два года изоляции британская администрация позволила иностранным журналистам легально попасть на Юг Африки. Более того, Адмиралтейство пригласило этих самых иностранных журналистов для, как было указано в официальном письме, «подробного и детального изучения состояния дел в колонии».

– А теперь выходит, что не только корабли погнали в глубь материка, – задумчиво проговорил Дежон. – Выходит, что вначале отправили несчастную «Бродяжку Салли» и только после того, как бронепоезд не вернулся в назначенный срок, за ним полетел «Борей»?

– Чушь, – сказал Конвей. – Чушь и глупость. Не может такого быть.

– Вы не хотите немного поработать над своей лексикой? – осведомился Дежон. – Не знаю, как принято у вас в Техасе, но с моей французской точки зрения мне кажется, что ваши слова очень напоминают оскорбление…

– Правда? И что? Вызовете меня на дуэль? – отмахнулся Конвей. – Не стремитесь стать бо́льшим дураком, чем вы есть, милый мой лягушатник…

Брови Дежона поползли вверх, но Егоров молча указал на пустую бутылку бренди, стоящую на полу, и француз успокоился. Не обижаться же, в конце концов, на всякого пьяного, несущего чушь.

– Вы когда получили телеграмму с приглашением прибыть сюда? – поинтересовался Конвей, выпустив струйку сигаретного дыма к потолку. – Недели две назад? Три? Я, например, узнал о предстоящем путешествии две недели назад. Мне телеграфировали из Вашингтона, чтобы я из Франции отправился на Острова.

– Ну… Мне тоже сообщили в это же время, – сказал Дежон. – Насколько я знаю, мсье Егоров и наш японский друг тоже были в Европе, когда к ним поступили распоряжения из столиц их государств. И что из этого следует?

– Нам сообщили, что мы будем участвовать в рейде воздушных кораблей, не так ли?.. – с многозначительным видом спросил Конвей.

– Да. И что?

Конвей усмехнулся и помахал указательным пальцем перед самым лицом француза. Он явно наслаждался ситуацией, а выпитый бренди, похоже, нашептывал ему, что ситуация складывается комическая, если даже не комедийная. Тяни паузу, посоветовал бренди, и Конвей старательно следовал этому совету.

– Джо хочет напомнить, что бронепоезд отправился в рейс неделю назад, если верить лейтенанту Боулу. Выходит, что рейд «Борея» и «Нода» планировался еще до пропажи «Бродяжки Салли».

– И снова этот русский испортил мне все удовольствие, – недовольным тоном сообщил Конвей. – Не позволил мне послать стюарта за еще одной бутылкой… теперь вот выдал мою страшную тайну… Но ведь все-таки…

Американец и дальше продолжал бы жаловаться на жизнь и строить догадки, но тут в салон вошел инженер Бимон.

– О! – обрадовался Конвей новому лицу. – А мы тут рассуждаем, зачем это «Борей» шляется где попало…

Бимон сел на диван и с силой потер лицо.

– Сейчас «Борей» ищет солдат с «Бродяжки Салли», – сказал инженер. – У вас не осталось чего-нибудь выпить, джентльмены?

– Увы, – развел руками Конвей. – Вы устали?

– Я присутствовал при допросе того несчастного лазутчика, – лицо Бимона приобрело выражение, будто тошнота подступила к самому его горлу, и только ценой неимоверных усилий инженер сдерживает позывы к рвоте. – Я…

Инженер вынул из кармана мундира платок и вытер пот со лба. Лицо Бимона было бледным, пот струился по вискам.

– Грязное это дело, – помолчав, сказал Конвей. – Я бы не смог пытать. Даже нигера – не смог бы. Убить – да. В бою… Или не в бою, да… В конце концов, я ведь убиваю людей с десяти лет, достиг в этом деле некоторых результатов. Вначале война, потом… Ну нельзя у нас в Техасе без этого. Чтобы не убить ближнего своего. Прожить жизнь и никого не убить. Пулей – из револьвера или винтовки, еще куда ни шло, а вот ножом, да еще первый раз… Но ни одной женщины, джентльмены!

Американец встал, покачиваясь на неверных ногах, прижал руку к сердцу:

– Никогда! Вот чтобы меня гром побил, джентльмены!

– И этот лазутчик сказал нашему буру, что произошло с бронепоездом и его командой? – спросил Егоров, откладывая в сторону книгу.

– Ну… Он, кажется, все сказал нашему буру, я не расслышал, что именно он говорил о самом происшествии, в конце концов, я работал в кабине машиниста, нужно было кое-что отрегулировать… – Бимон сглотнул. – И не так хорошо я знаю язык зулу, чтобы все понять из криков бедняги, но… В конце, когда он уже не говорил, а кричал… вопил… Я услышал, что он выкрикнул, будто белые ушли. Бросили железные повозки и ушли.

– Ушли… – повторил за инженером Егоров, встал с дивана и подошел к иллюминатору.

– То есть, как ушли? – удивился Дежон. – Все бросили и ушли? Даже не похоронили товарищей?

– Да, вот ушли, если верить негру. А он в тот момент врать не мог. Наверное, не мог. – Бимон налил из кувшина воды в стакан, выпил. – А паровоз был совершенно исправен.

– Ну, кабина машиниста была закрыта изнутри, – напомнил Конвей.

– Но мы же ее открыли, – резонно возразил Дежон, – хотя… Машинист ведь погиб. И вся паровозная бригада тоже. Вести поезд было некому. Тут действительно – самым правильным было уходить домой. Налегке, тут даже пулеметы не заберешь, не потащишь же за сотни миль этакую тяжесть на себе…

– Домой – это на юг? – не поворачивая головы от иллюминатора, спросил Егоров.

– Ну да, куда же еще, – подтвердил Бимон. – Или, в крайнем случае, на северо-запад, до территории Германской колонии было почти столько же, сколько к нашей линии обороны…

– Так вы полагаете, что мы ищем людей с бронепоезда? – все с таким же рассеянным видом спросил Егоров.

– Да, а что?

– Да, а что? – присоединился к инженеру Конвей.

– А то, что летим мы, похоже, на восток. Скорее, на северо-восток. Если мы и вправду сейчас летим вслед за командой «Бродяжки Салли», то почему команда выбрала для отступления такое странное направление – в самый центр негритянских земель? – Егоров отошел, наконец, от иллюминатора и сел на свое место.

– А вы откуда знаете, Энтони, куда мы сейчас летим? – американец подозрительно прищурился. – Неужели по звездам?

– По звездам, – кивнул Егоров. – По ним, родимым. Это негр сказал, в какую сторону ушли британцы?

– Не знаю, – неуверенно ответил Бимон, потом спохватился. – Это Ретиф сказал. Обошел бронепоезд, долго высматривал что-то в траве, потом сказал, что знает, в какую сторону они пошли. А я не переспросил, мне было немного не до того…

Все в салоне снова замолчали.

Получалось, если «Борей» и вправду летит по следу солдат с бронепоезда, то почему те выбрали столь странный маршрут? А если корабль вовсе не солдат разыскивает, то почему капитан сказал, что… Хотя, он мог скрыть это, чтобы все не выглядело так, будто он бросил в беде почти сотню соотечественников. Иногда военные приказы бывают очень жестокими. Об этом подумали все, но никто не сказал об этом вслух.

– Душно здесь, – сказал, наконец Конвей. – Сейчас бы прогуляться… Подышать свежим воздухом…

– А вы уже были на навигационном посту? – спросил Бимон. – Я могу вас туда проводить, заодно и отвлекусь. Или вы пойдете спать, джентльмены?

– Ну уж нет! – ответил Дежон. – Я до сих пор чувствую этот ужасный запах. И мне постоянно кажется, что эти мухи…

Француз брезгливо вытер руки о салфетку.

– Пойдем, подышим! Все за мной, парни! – провозгласил Конвей. – Вперед! В смысле – вверх!

Навигационный пост располагался на самой верхушке правого нагревательного корпуса корабля. Чтобы добраться до него, пришлось пройти через техническую галерею, затем мимо машинного отделения подняться к нагревательным камерам и нагнетателям термогена. Морской пехотинец, стоявший на посту возле дверей хранилища термогена, окликнул приближавшихся, но инженер его успокоил.

– По правилам нужно было идти по внешней лестнице, – пояснил инженер своим попутчикам. – По этому коридору ходить не следует, но я решил, что некоторым из нас не стоит после выпитого передвигаться по металлической паутине, тянущейся вдоль бока нагревательной камеры над бездной в полторы тысячи футов…

– Вы меня имеете в виду? – собрался обидеться Конвей, но спохватился. – Полторы тысячи футов?

– Да, – инженер, проходя, постучал по стеклу альтметра, висевшего на стене. – Вот.

Такие приборы в медных начищенных до блеска корпусах встречались на «Борее» на каждом шагу.

Лестница к навигационному посту проходила между нагревателями, все ускорили шаг, почувствовав жар горелок и услышав характерные всхлипы нагнетателей. Мысль о том, что за не слишком толстыми металлическими стенами клокочет пламя, способное обеспечить полет громадного корабля, и что по тонким трубам перетекает термоген, насыщающий уголь, перед попаданием его в топки… Рядом была смерть, пусть заключенная в металл, пусть посаженная на привязь…

Фотографии разрушений, оставленных после взрыва в Париже «Луизы», особенно верхушка Эйфелевой башни, оплывшая, словно свечка на могиле, разошлись год назад по всему миру… Воздушные корабли не запретили, теперь без них никто не представлял себе существования цивилизованного мира, но большинство правительств европейских государств ужесточили правила их полетов над населенными территориями. Корабли теперь внушали… нет, не страх. Скорее – опасение. Как будто в доме содержат громадного пса, который послушно выполняет все приказы, но всегда остается вероятность, что он может вдруг выйти из повиновения…

Когда, наконец, добрались до входа на пост, Егоров отступил в сторону на площадке перед последним лестничным пролетом, пропуская остальных, проходившего мимо Конвея взял за локоть и мягко, но решительно, остановил возле себя.

– Да? Вы что-то хотите мне сказать? – поинтересовался Конвей. – Может, лучше завтра? Когда я, так сказать…

– Я хотел попросить вас, Джо, – тихо сказал Егоров. – Прекратите разыгрывать эту комедию.

– Какую именно? – поинтересовался Конвей.

В тусклом свете электрических лампочек, редким пунктиром разбросанных вдоль всей лестницы, лицо его выглядело каким-то помятым. Будто мышцы расслаблялись и сокращались по собственному желанию, а не по воле Конвея.

– Перестаньте прикидываться пьяным, – тихо сказал Егоров. – Я же никогда не поверю, что вы смогли так упиться с половины бутылки бренди.

– Вы в меня настолько верите? Польщен, – Конвей похлопал Егорова по плечу. – Но…

– И я внимательно следил за вашим лицом, когда вы разговаривали с инженером. На этом корабле, похоже, все врут и притворяются, но вы не входите в список лучших актеров «Борея», уж вы мне поверьте. Я бы вообще посоветовал вам внести некоторые изменения в ваше поведение. Слишком уж оно… – Егоров пошевелил пальцами в воздухе. – Искреннее, что ли. Такой образцовый представитель великого американского народа. Вы в каком звании? Или шпионите, не состоя на воинской службе?

– А сами-то, – буркнул Конвей. – Сами-то, небось, в звании не ниже майора…

– Подполковник, у нас в армии нет звания майора. Подполковник генерального штаба Егоров, – русский коротко кивнул, представляясь. – А вы…

– Джошуа Конвей, полковник. В отставке. А наш дорогой лягушатник…

– Я не уточнял, но, похоже, наш коллега, – улыбнулся Егоров. – О японце я не знаю наверняка, но почти уверен, что также из военных. У самураев разведка поставлена очень неплохо.

– А наша милая мисс Суфражистка – адмирал флота Ее Величества?

– Надеюсь, что нет. Она, в конце концов, не иностранка. Насколько я знаю, она в последний момент попала в список журналистов, сменив австрийского корреспондента. У того случился сердечный приступ, а она… У нее оказались очень неплохие связи в парламенте. Кто-то в палате пэров дружит с ее дальним родственником. Алиса вообще была здесь, в Африке, за месяц до нашего прибытия.

– Где вы там? – позвал сверху, сквозь открытую дверь Дежон. – Все в порядке?

– Да, – ответил Конвей. – У нас все в порядке. – И добавил тихо, уже для одного только подполковника Егорова: – Вы полагаете, что в ближайшее время нам предстоят… некоторые приключения? Иначе вы бы не стали раскрывать свое инкогнито.

– Как бы ни спешили солдаты с бронепоезда, но в ближайшее время «Борей» их нагонит. Спрятаться в этих местах достаточно сложно – равнина. Я полагаю, в течение ближайших часов, скорее всего, на рассвете, мы их найдем. И лучше, чтобы все были трезвыми. Ну мы же не хотим себя проспать, как это сделали ваши парни во Флориде.

– Ну да, мы предпочитаем, чтобы нас порвали честно, как ваших под Якутском, – в тон русскому ответил Конвей. – Лично я собираюсь выжить при любой сдаче карт. А вы?

Егоров не ответил, хлопнул американца рукой по плечу и быстро взбежал по ступенькам к двери в навигационный пост.

В посту царил полумрак, только небольшая лампа над самым столом с картами давала немного света. Дежурный мичман сидел за столом, лица его видно не было, только черный силуэт на сером фоне стены помещения.

– Здравствуйте, – сказал Егоров.

Пришлось протиснуться мимо стоявшего у иллюминатора матроса, чтобы добраться до выхода на открытую площадку.

Вот там была темнота.

Силуэты людей, стоявшие на небольшом пространстве между поручнями ограждения, еле угадывались на фоне угольно-черного неба. Звезды были громадными, яркими, казалось, до них можно было дотянуться рукой прямо с площадки, но они ничего не освещали, скорее, подчеркивали бархатную непроницаемость темноты.

Звезды были неподвижными, и корабль казался неподвижным, словно завис… завяз в темноте. Или давно уже, поднимаясь все выше и выше, удалился от поверхности Земли и теперь плывет в межзвездном пространстве. Хотелось подойти к поручню и заглянуть вниз, убедиться, что там звезд нет, что там – скрытая во мраке земля.

– Черт! Вот ведь… – прорычал восхищенно Конвей, осекся, осознав неуместность человеческого голоса под этим звездным небом, и только глубоко вздохнул, подставив лицо встречному ветру.

– Потрясающе, – еле слышно произнес Дежон. – Ради этого зрелища стоило добираться сюда… Если бы мне сказали… предложили лететь туда, к звездам… Я бы все бросил. Все-все-все… даже если бы мне не суждено было вернуться обратно…

– Вот уж нет, – так же тихо возразил Егоров и тихо засмеялся. – Вы же журналист, Тома! Вначале вы бы восхищались зрелищем, жадно впитывали бы новые впечатления… А потом начали бы страдать от невозможности рассказать кому-нибудь обо всем этом. Не так?

– Не знаю… – пробормотал француз, оглянулся, пытаясь рассмотреть, где стоит Бимон.

– Сайрус, вы где? – позвал, наконец, Дежон.

– Справа от вас, – сказал инженер. – А что?

– А скажите мне, человеку технически не образованному… Есть у нас шанс добраться до звезд? Или хотя бы до планет… До Марса, до Венеры… До Луны, в конце концов. Нам, нашему поколению?

– Не знаю, – помолчав, ответил Бимон. – Наверное… Если опыты по насыщению нефти термогеном… Металлургия достигла такого уровня, что сможет, наверное, создать сплавы, способные выдержать и космический холод, и солнечный жар…

– Ну да, как же, – подал голос Конвей. – Наука все может! Технический прогресс справится со всеми проблемами и преодолеет все препятствия… А что вы нам скажете о нефтяных двигателях… или как там они назывались? На бензине или керосине… Что-то с ними слышно? Или все еще только взрывы лабораторий и мастерских? Даймлер погиб совсем недавно, уверял, что его двигатель сможет работать, сможет выдержать давление сгорающего бензина… Как там это звучало – изобретен, наконец, компактный механизм, способный удалять термоген из нефти… Лично мне кажется, что мы уже достигли предела. Еще будем строить все более и более мощные паровые двигатели, генераторы, электромоторы… И все. Уголь, уголь, уголь… Мы накачиваем его термогеном, получаем идеальное топливо для паровозов и пароходов, смогли построить такие вот корабли… И что? И все, я вам скажу. Все! По улицам будут бегать паровые повозки, в домах будут работать паровые мясорубки…

– Электрические, – поправил американца инженер.

– Что вы говорите! А также электрические фонографы, электрические черт-знает-что-еще… А вы, дорогой мой инженер, уже изобрели способ накапливать это ваше электричество впрок? Смогли сделать так, чтобы лейденские банки не взрывались, словно фугасы, от малейшего толчка… Термоген… Он не шутит. То есть, пока работают паровые двигатели, пока кочегары бросают в топки брикеты обогащенного термогеном угля – электричество есть, колеса крутятся, корабли летают, а если вдруг уголь закончится, то…

– Вы разве не слышали об опытах по созданию топливных брикетов из торфа и древесных опилок? – не выдержал Бимон. – Вы можете возмущаться и язвить сколько угодно, но паровой двигатель – идеальный источник энергии и движения. Даже если бы нефть не взрывалась от толчков, небольшого нагревания… от изменения атмосферного давления, то сколько бы мороки с ней было. Добыть, выкачать из земли, потом перевезти, очистить… Пока двигатели работают на обогащенном термогеном угле, но уже в ближайшие годы мы сможем отказаться от угля и перейти на топливо, которое есть везде… дрова, солома, отходы бумаги, тряпки, в конце концов… Человечество, наконец, перестанет загаживать все вокруг, а сможет навести порядок…

– Это прекрасно звучит – воздушный корабль, летающий на коровьем дерьме! – воскликнул Конвей. – Восторг! Радость! Что бы мы делали только без этого термогена? А? Кстати, Сайрус, откуда он взялся, этот замечательный волшебный термоген? Я ведь помню, какие были паровозы моего детства. Пыхтели себе, мы с мальчишками на подъеме обгоняли паровоз вприпрыжку. В каждом доме были керосиновые фонари, а потом вдруг все будто сошло с ума. Я помню, как горели дома и гибли люди от взрывов этих самых обычных керосиновых ламп. Помню, как весь керосин было приказано сдать федералам, чтобы не дай бог ничего не произошло. Так что это было? Что? Что сделало этот мир другим? Какое недоброе чудо?

Инженер не ответил.

Свистел ветер в расчалках странной решетчатой мачты, стоявшей за навигационным постом на корпусе корабля. Был слышен рокот пара в паропроводах, мелко, еле заметно вибрировала площадка под ногами, доносился характерный звук работающих воздушных винтов.

А звезды были неподвижны, и корабль висел под ними, и люди молчали, начиная осознавать свою мизерность перед величием неба.

– Ни черта ваша наука не выяснила, – сказал печально Конвей. – Так, подлаживаемся под веянья времени и делаем вид, что так и было нужно, что только так и можно жить дальше. Давайте сделаем двигатель, работающий на бензине? Давайте! Только вот стенки в камерах сгорания нужно делать потолще, иначе они не выдерживают взрыва бензина, разлетаются в клочья! Ба-ам! Давайте поставим аппарат, извлекающий из бензина… из керосина… из нефти… термоген. Давайте! Только самый маленький такой аппарат должен быть размером с дом, со всеми теплоотводными трубками, вентиляторами, предохранительными клапанами… На кораблях, что на морских, что на воздушных поставить можно, на паровозы, или как там они будут называться в этом случае – нефтевозы? – только выигрыша нет никакого, паровой двигатель все равно эффективнее, надежнее и безопаснее. Мы привязаны к нему, к нашему волшебному паровому двигателю, а это значит, что ни к каким звездам мы не полетим. Не полетим и все тут!

– А зачем вам к звездам? – прозвучал из темноты голос Алисы. – На Марс хотите лететь? На Венеру? Вы же и туда потащите за собой злобу, ненависть, унижение, убийства, пытки… А если там, в других мирах, окажутся живые, разумные существа, то вы их превратите в рабов. И все будет продолжаться так же, как здесь. Вы потащите нашу цивилизацию к звездам, раздуете ее паром и термогеном на всю Вселенную, но это будет такое же скопище шовинистов, насильников, эксплуататоров, как и на Земле. И зачем тогда куда-то лететь? Вы имеете все, что вам нужно для счастья. У вас всегда под рукой есть те, кого можно унижать, угнетать, убивать…

– Если вы не помните, мисс Стенли, – сказал Бимон, – в Англии рабство было отменено в тысяча восемьсот тридцать четвертом году.

– Правда?

Все присутствовавшие ожидали, что Алиса сорвется на крик, как обычно, но голос ее был спокоен, только усталость и отчаяние сквозило в каждом ее слове:

– Это вы расскажите ирландцам, которые умирают с голоду уже несколько веков. Индийцам расскажите, здешним неграм… Они все свободны и независимы, джентльмены. Ваши женщины – и то не имеют почти никаких прав. Но вы хотите к звездам… Кто-нибудь из вас помнит, сколько человек было на «Бродяжке Салли»? Лейтенант Боул говорил. Запомнил кто-то из вас?

– Сто три человека, – сказал Дежон. – Сто солдат и три офицера, а что?

– А то, что на бронепоезде людей было больше, я посещала «Бродяжку Салли» в Кейптауне. Помимо команды там всегда были негры. Два-три десятка. Перенести тяжести, загрузить уголь, продукты и боеприпасы. Но наш милый лейтенант Адам Боул не счел нужным включить грязных нигеров в общее количество людей. Сто три человека и десять негров – так правильнее, да? – Алиса тихо засмеялась, только смех у нее был печальным.

– Огни справа по курсу, – выкрикнул матрос-наблюдатель.

Все повернулись вправо, подошли к поручню.

В темноте светились несколько желтоватых огоньков. Внизу, там, где звезд уже не было.

– Костры, – уверенно сказал Конвей. – С десяток костров. Как раз на сотню…

Конвей хмыкнул, пытаясь сообразить, как теперь нужно подсчитывать численность команды бронепоезда, чтобы не спровоцировать в очередной раз мисс Стенли.

Ветер, набегавший на площадку от носа корабля, стал тише – «Борей» снизил скорость. Все ожидали, что корабль направится к огням, но капитан, по-видимому, принял другое решение – «Борей» медленно поплыл, описывая дугу, в центре которой были огни.

– Вот так будем летать, пока не рассветет, – сказал Конвей, достал из кармана кисет и стал скручивать сигарету, даже не спросив разрешения у дамы. – Я бы тоже не лез на рожон…

– Но там же могут быть раненые, – возмутилась Алиса, возвращаясь к своей привычной роли борца против всех и всяческих несправедливостей. – Им, возможно, нужна помощь…

– Вот утром они ее и получат, – невозмутимо провозгласил Конвей.

Горизонт на востоке покраснел. Внизу еще была темнота, но с высоты в полторы тысячи футов было видно, как скользят над горизонтом легкие облака, отражая свет встающего солнца.

– Уже скоро, – сказал Егоров. – Меньше часа осталось, как мне кажется…

Конвей потребовал подзорную трубу или бинокль, и когда матрос принес трубу, американец попытался рассмотреть, что же происходит возле костров. Он опер руку о поручень, несколько минут смотрел в окуляр, потом выпрямился и разочарованно вздохнул:

– Костры. Людей не видно. Там какие-то сооружения…

– Старый кораль, наверное, – предположил Дежон. – Здесь было много поселений буров… до прихода негров.

– До возвращения, – поправила Дежона Алиса решительным тоном. – Негры не пришли сюда, они вернулись. Они жили здесь намного раньше, задолго до того, как сюда приплыли буры, а затем британцы. Это их земля.

– Это вы, милая Алиса, скажите Ретифу, – голос Конвей стал ледяным. – Расскажите, что негры были в своем праве, когда убили всю его семью. У буров очень большие семья, у Ретифа, насколько я знаю, было двенадцать детей. И ни один из них…

– Это не его земля, – со странными интонациями в голосе произнесла Алиса. – Они жили на чужой земле, а теперь лежат в чужой земле.

– И вам совершенно не жаль этих людей? Десятки тысяч буров, десятки тысяч британцев – они все погибли, почти никто не вырвался за последние два года отсюда, не пришел на побережье, чтобы рассказать о том, что именно здесь случилось. Их не вытеснили, не прогнали, их убили, – голос Дежона чуть дрогнул. – Не только мужчин, в конце концов, мужчины обязаны умирать ради своих семей, но женщины и дети…

Алиса не ответила – молча ушла с площадки.

– Вот такое нежное создание, – пробормотал Конвей растерянно.

Он уже привык к выходкам Алисы, к ее подчас странным, с его точки зрения, заявлениям, но он никогда не предполагал, что она может говорить такое… и таким тоном.

– Мне кажется, – сказал Егоров, – что нам нужно поговорить с капитаном. Было бы неплохо спуститься на землю, посмотреть на все это вблизи.

– Если это люди с «Бродяжки Салли», а не чертовы негры, – заметил Конвей. – Это же могут быть негры, не так ли?

Но это были именно люди с бронепоезда. Когда взошло солнце, «Борей», снизившись до высоты пятисот футов, приблизился к стоянке. Из-за полуразрушенных строений заброшенного кораля вышли люди. Даже без оптики были видны красные мундиры, белые тропические шлемы, солнце искрами отражалось от медных пуговиц и пряжек.

Корабль завис в воздухе, развернувшись носом против легкого ветра, набегавшего с запада. Винты медленно вращались, удерживая «Борей» на месте. Одновременно выстрелили якорями механизмы посадки. Лебедки, сматывая трос, опустили «Борей» до высоты ста футов.

На этот раз лейтенант Боул, снова командовавший высадкой, был непреклонен – вначале высадились три десятка морских пехотинцев. Только потом пришла очередь журналистов.

– Бедняги, наверное, сходят с ума, – сказал Дежон, разглядывая из корзины подъемника солдат бронепоезда. – От радости, я имею в виду. Я бы на их месте уже попрощался бы с жизнью.

– Ну… – протянул Конвей. – Слабые у вас нервы, приятель. Помню, как мне довелось бродить по прериям…

– Мне кажется, или чего-то не хватает в этой идиллической картинке, – Егоров положил руку на кобуру «маузера». – Я только не пойму – чего именно.

Щелкнула застежка на кобуре. Егоров вытащил пистолет и передернул затвор.

Корзина коснулась земли, Егоров, Дежон, Конвей и японец легко выпрыгнули из нее. Американец держал «маузер» с пристегнутым прикладом двумя руками, словно собирался открыть огонь немедленно. Дежон оперся на свою трость и, прикрыв глаза от солнца ладонью левой руки, осматривал окрестности:

– Наверное, хорошо, что Алиса не поехала с нами. Антуан прав – чего-то здесь не хватает…

– И Ретиф почему-то решил не спускаться, – пробормотал Конвей.

Солдаты из команды бронепоезда приблизились к редкой цепи морских пехотинцев с «Борея». Солдаты выглядели уставшими, словно и не отдыхали ночью. Мундиры у некоторых были изодраны, у кого-то не было шлема или ремня, ботинки у всех – серые от пыли.

Не доходя до морских пехотинцев несколько шагов, солдаты остановились, вперед вышел лейтенант, приблизился к Адаму Боулу и отдал честь. Он что-то сказал, наверное, докладывая, но никто из журналистов не слышал ни единого слова. Журналисты напряженно вглядывались в лица солдат, пытаясь понять, что же именно кажется в этой картине неправильным, вызывает в телах странный озноб.

– На глаз – их тут человек девяносто, – тихо сказал Конвей.

Ствол пистолета он опустил к земле, но костяшки пальцев на руке, которой он сжимал рукоять «маузера», побелели.

Боул скомандовал, несколько солдат прошли к корзине, забрались вовнутрь. Лейтенант Боул решил, по-видимому, времени не терять – в корзину подъемника забрались десять солдат с бронепоезда.

Лейтенант взмахнул рукой, и корзина медленно поползла вверх, к громаде корабля, висевшего над головами.

– Может, сходим к коралю, взглянем, – неуверенно предложил Дежон.

– Меня что-то не тянет, – тихо сказал Конвей. – Разрази меня гром, я бы сейчас хотел оказаться на борту корабля… А еще лучше, у меня дома.

Пели невидимые птицы, какие-то мошки вились у самого лица американца, тот время от времени отгонял их, но они возвращались и опять лезли в лицо.

Корзина опустилась снова, приняла новую партию людей. Пошла наверх.

– Вот если бы вас, господа, спасли таким образом… – Егоров говорил, не отрывая взгляда от солдат, неподвижно стоявших шагах в двадцати от него. – Если бы прилетел корабль, когда вы уже простились бы с жизнью… Как бы вы отреагировали?

Пальцы Егорова сомкнулись на рукояти пистолета, щелкнул затвор.

– Я бы заорал, – не задумываясь, ответил Конвей и побледнел. – Какого черта они молчат?

– Лейтенант Боул! Адам! – позвал Дежон. – Можно вас на секунду отвлечь?

– Что? – Боул оглянулся.

– На секунду, – Дежон сделал знак тростью. – У нас тут возникла проблема…

Договорить он не успел, один из солдат, стоявший ближе других к нему, вдруг шагнул вперед, подхватил свою винтовку двумя руками и коротко ткнул штыком в грудь лейтенанта Боула.

Лейтенант замер. Солдат выдернул штык – кровь брызгами полетела с клинка – и снова ударил, на этот раз в горло. Боул взмахнул руками и упал на спину.

– Черт! – взревел Конвей и выстрелил из «маузера» в солдата. – С ума он, что ли…

Солдаты бросились вперед, без команды, без криков. Половина морских пехотинцев с «Борея» упали сразу, убитые или раненные. Кто-то истошно закричал, Егоров увидел, как один их упавших попытался встать, но солдат, походя, размозжил ему голову прикладом винтовки.

Лейтенант с бронепоезда выхватил саблю, одним ударом снес голову сержанту-морпеху и бросился к Егорову. На его пути вдруг возник Дежон. Из трости француз выхватил шпагу, перехватил клинок лейтенанта, резким поворотом кисти отвел оружие в сторону. Шпага скользнула по сабле лейтенанта, ударила его в грудь. Клинок прошел насквозь, лейтенант рухнул на землю.

Конвей и Егоров открыли огонь из «маузеров». Они стояли плечом к плечу и расстреливали солдат из команды бронепоезда. У обоих были двадцатизарядные «маузеры», оба были отличными стрелками и опытными бойцами. Бегущие к ним солдаты словно наткнулись на невидимую смертоносную стену, падали один за другим. Падали-падали-падали.

Дежон встал слева от стрелков, в готовности отразить фланговый удар. Японец, подхватив с земли саблю лейтенанта, стоял справа.

Воспользовавшись огневой поддержкой, десяток уцелевших морпехов оторвались от нападавших и стали в ряд справа и слева от журналистов. Винтовки присоединились к пистолетам. А солдаты бронепоезда будто забыли, что у них в руках огнестрельное оружие. Солдаты бросались вперед, размахивая винтовками, будто копьями… и падали. Умирали сразу или корчились на земле от боли, не издавая при этом ни звука, открывая в немом крике рты, словно рыбы, выброшенные на берег.

«Маузер» Конвея замолчал, американец выругался и торопливо вставил новую обойму. Воспользовавшись паузой, к нему метнулся солдат с винтовкой наперевес, японец шагнул вперед, левой рукой отвел штык в сторону, а саблей в правой руке одним движением снес нападавшему голову.

– Спасибо! – крикнул Конвей и снова открыл огонь.

Корзина подъемника ударилась о землю у Егорова за спиной.

– Нужно уходить! – крикнул Егоров.

– Какого… – Конвей выстрелил три раза подряд, и трое солдат упали в сухую траву. – Мы тут и так справимся…

Из команды бронепоезда в живых оставалось не больше десяти человек. Клубы пыли, поднятой сражающимися, мешали и дышать, и смотреть. Один из нападавших вдруг перехватил свою винтовку, как копье, и метнул ее. Штык пробил грудь морского пехотинца, стоявшего возле Дежона.

– Вперед! – крикнул француз, стерев рукавом брызги крови со своего лица. – В атаку!

Все журналисты и уцелевшие морпехи бросились вперед, стреляя и нанося удары. Через несколько минут все было закончено, тела в красных мундирах устилали землю. Кровь смешивалась с пылью, превращалась в грязь.

– А ты… ты говорил – уходить… – Конвей запыхался, словно только что долго бежал в гору. – А мы… справились…

Над головой вдруг загрохотали выстрелы. Раздался крик. Длинную очередь выпустил пулемет, и прямо перед журналистами на землю упало тело солдата. Одного из команды бронепоезда. Упало и замерло, словно сломанная игрушка. Рыжеволосый капрал смотрел застывшим взглядом вверх, на корабль, а из-под его головы растекалась лужа крови.

Наверху, на технической галерее «Борея», шел бой. Гремели выстрелы, кто-то вопил от боли, потом длинные пулеметные очереди заглушили все остальные звуки. Гильзы сыпались вниз, звеня от ударов о пересохшую землю.

– Сейчас окажется, что лифт не работает, – сказал Дежон. – Сможем подняться по тросу?

Конвей смерил взглядом высоту и с сомнением покачал головой.

Выстрелы на корабле прекратились, стало слышно, как кто-то отдает команды.

– Раненых – в корзину! – приказал Егоров.

– Всех? – спросил один из морпехов, кажется, его фамилия была О’Лири.

– Только своих, – ответил Конвей.

Своих раненых оказалось немного, всего трое. Ирландец предложил забрать тела, Конвей хотел объяснить мальчишке, что сейчас не до того, что нужно спасать живых и спасаться самим, но не успел – сверху в мегафон крикнули, чтобы внизу поторопились. Времени нет, крикнули сверху в жестяной рупор мегафона.

В корзину поместили трех раненых. Из трех десятков морпехов кроме этих раненых в живых осталось семь человек.

Конвей приказал морпехам загружаться и ехать наверх.

– Но сэр… – начал один из них, но был выруган Конвеем. – Есть, сэр!

Корзина, раскачиваясь, поплыла к кораблю.

– Это поступок, – с уважением произнес Дежон.

– Какого… – американец махнул рукой. – Кого тут бояться? Кто-нибудь даст мне закурить? Руки трясутся, как у… уж не знаю, как у кого…

Дежон достал из кармана портсигар, открыл, протянул Конвею. Егоров тоже взял сигарету.

На свежую кровь слетались мухи – тучи мух, миллионы.

– Скорее бы они там… – отмахиваясь от назойливых насекомых, пробормотал Конвей. – Кстати, джентльмены, кто-нибудь понял, что тут произошло? Отчего эти парни…

Закончить он не успел – низкий рокот барабанов вдруг заполнил все пространство от горизонта до горизонта. Не осталось ничего – ни шума двигателей «Борея», ни криков птиц, напуганных стрельбой, – только грохот сотен барабанов.

– Вот еще не хватало, – Конвей вскинул «маузер» к плечу. – Это еще что?

– Я так думаю то, ради чего мы сюда и прилетели, – сказал Егоров и посмотрел вверх. – Быстрее бы там они…

Корзина подъемника как раз скрылась в отверстии люка.

Черная стена поднялась из высокой сухой травы всего в ста шагах от журналистов. Стена из черных тел. Негры двигались медленно и бесшумно, только барабаны продолжали грохотать.

– Сколько их? – спросил Дежон, ни к кому особо не обращаясь.

– Все, – с нервным смешком ответил Конвей. – Все чертовы черномазые обитатели южной Африки приволокли сюда свои чертовы ассегаи…

– Иклва, – сказал Егоров, загоняя в «маузер» обойму. – Ассегаи – это с испорченного португальского. Правильно – иклва.

– Значит – чертовы иклва, – Конвей отбросил в сторону окурок и сплюнул. – Почему они так медленно движутся?

Справа и слева тоже появились чернокожие воины. И сзади – тоже. Журналисты стояли в центре круга из черных, блестящих от пота тел. И круг этот сжимался. Медленно, но сжимался. Африканцы двигались, словно единое целое, будто гигантская черная змея скользила по кругу, ловя момент, чтобы стиснуть свою жертву в смертельных объятьях.

– Они издеваются над нами? – Конвей вскинул «маузер» к плечу, но не выстрелил, выругался, но заставил себя сдержаться. – Они же могут нас убить за секунду… Метнут свои копья и мы превратимся в дикобразов.

– Для меня будет большой честью умереть вместе с вами, господа, – произнес вдруг японец и поклонился. – Вы – мужественные люди и бесстрашные воины.

– Спасибо на добром слове, – пробормотал по-русски Егоров. – А я-то как счастлив…

Они не услышали, как корзина подъемника опустилась, почувствовали, как она ударилась о землю.

– Отходим… – сказал Дежон. – Медленно, не поворачиваясь к ним спиной…

– Полагаете, они нас отпустят? – на лице Конвея появилось недоверчивое выражение. – Они могут убить нас и в воздухе, между землей и «Бореем». Эти твари могут метать свои копья на сто ярдов. Почему они не нападают?..

– В корзину! – крикнули сверху в мегафон.

И ударили пулеметы. Все сразу. Ливень пуль обрушился на черных воинов, выкашивая целые ряды, пробивая по несколько тел сразу. Брызнула кровь, африканцы взвыли, закричали, убитые и раненые падали на землю, но строй смыкался и воины шли вперед.

Пытались идти – пулеметы валили их, укладывая вал из мертвых тел.

Журналисты одновременно запрыгнули в корзину, и та рывком ушла вверх. Конвей выругался – все пространство внизу было заполнено неграми. Казалось, что бесконечное море голов, копий, щитов колебалось от горизонта до горизонта.

До люка технической галереи оставалось футов десять, когда наверху прогремел взрыв, а затем – еще два, один за другим. «Борей» вздрогнул и накренился на нос. Корзина подъемника качнулась и заскрежетала по краю люка.

С кормы корабля сыпались обломки, упало несколько тел в красных мундирах. Винт, вращаясь, рухнул и воткнулся в землю. Рядом упали лопасти второго винта. Гигантской плетью хлестнул по траве оборванный якорный трос с кормы.

– Да что же это происходит? – простонал Конвей. – Это-то кто устроил?

Пулеметы на корабле стихли, послышались крики, ударило несколько одиночных выстрелов, кажется, из револьвера.

Взревел носовой посадочный механизм, Егоров подумал, что его включили, чтобы набрать высоту, но ошибся – лебедка наматывала трос. «Борей» накренился еще больше, корзина подъемника качнулась сильнее, люди в ней с трудом удержались на ногах.

Негры внизу что-то закричали, бросились вперед, разом взлетели в воздух тысячи копий, некоторые ударились о металлическую галерею и упали вниз, но многие пролетели выше, увлекая за собой тонкие веревки, упали на поручни и лестницы, цепляясь за них крючьями. Сотни негров полезли наверх по этим веревкам, быстро и ловко, словно обезьяны по лианам.

Нос корабля приближался к земле, якорный канат вибрировал от напряжения, похоже, механики включили горелки нагревательных корпусов на полную мощность, чтобы оборвать его, но канат держался.

Верхушка корзины ударилась о край люка.

На корабле ударил пулемет, но вниз пули не летели, кто-то стрелял наверху, стрелял по тем, кто был на палубах «Борея».

Егоров, сунув пистолет в кобуру, вскочил на край ограждения корзины, ухватился руками за край люка и одним резким движением забросил свое тело на галерею. Вскочил на ноги, выхватив «маузер», оглянулся – у носового якорного механизма возился человек в красном мундире. Лейтенант Макги, с облегчением узнал Егоров, но тут с ужасом увидел, что лейтенант не пытается переключить машину, а, спрятавшись за нее, стреляет из револьвера куда-то в сторону открытого перехода.

А барабан лебедки вращается, наматывая трос.

У пулемета на ближайшей огневой площадке сидел какой-то матрос и тоже стрелял по кораблю – по иллюминаторам, корпусам охладителей, по застекленной рубке.

Егоров, держась левой рукой за поручень, чтобы не скатиться по наклонной палубе вниз, выстрелил в сторону пулеметчика, но как раз в этот момент мимо журналиста пролетел железный ящик, в котором техники держали инструмент. Пуля ударила в станину пулемета, выбив искру, пулеметчик обернулся, увидел Егорова, что-то крикнул и стал разворачивать пулемет в его сторону.

Егоров выстрелил снова, на этот раз точно. Пулеметчик взмахнул руками, сполз с сиденья и повис, зацепившись ногой за поручень.

На палубу запрыгнул негр. За ним – следующий. Оба упали и покатились по наклоненной галерее.

– Сукин сын Макги! – прорычал Конвей, еще двумя выстрелами сбив с поручней влезающих на них негров. – Но меня надолго не хватит… Как бы его…

Голова Макги вдруг разлетелась в клочья, словно в ней взорвался снаряд.

– Это «Гнев Господень», – крикнул поднявшийся на галерею Дежон. – Проснулся, старый хрен…

Снова громыхнул «Гнев», пуля ударила в барабан, и следующая. И следующая, в стороны летели клочья, но трос все еще держался. Дежон перепрыгнул через ограждение, ловко, словно заправский гимнаст пробежал по растяжке от галереи до пулеметной площадки, и вскочил на нее. Развернул пулемет, усевшись на место стрелка, и открыл огонь вниз, под днище технической галереи.

Егоров замер, глядя на то, как пули винтовки бура бьют по канату. Выстрел, еще выстрел…

Момент, когда канат, наконец, разорвался, Егоров не увидел – почувствовал. Корабль резко дернулся, выровнялся, потом, словно гигантские качели, наклонился в обратную сторону. Егоров схватился за поручень, выронил пистолет, вцепился свободной рукой в одежду американца, который потерял равновесие и чуть не вылетел за борт.

«Борей» мотало, словно лодку в шторм, но он стремительно набирал высоту. Егоров посмотрел на альтметр, висевший на переборке неподалеку – двести футов, двести пятьдесят, триста…

Пулемет замолчал, потом снова начал стрелять. Дежон что-то выкрикивал, но что именно – разобрать было невозможно. Он стрелял и стрелял, очищая корабль от все еще держащихся на веревках негров.

С десяток чернокожих сумели подняться на корабль, но их быстро уничтожили морские пехотинцы.

«Борей» висел неподвижно – ветер стих, наступил полный штиль. Внизу под кораблем бушевала черная толпа.

Конвей попытался свернуть сигарету, у него ничего не получалось, табак сыпался на палубу, но американец упрямо лез за очередной щепоткой табака, снова сыпал его мимо листка папиросной бумаги…

– Возьмите мои, – Дежон протянул свой портсигар. – Не мучайтесь…

– Я и не… не мучаюсь… – Конвей сглотнул. – А вы… для журналиста вы неплохо обращаетесь со швейной машинкой Максима…

– Когда путешествуешь по миру – чему только не научишься… – Дежон чиркнул спичкой, дал американцу прикурить. – А вы, Антуан?

– Я просто подышу воздухом, – сказал Егоров. – Вы курите, а я… Я ведь и в самом деле успел мысленно проститься со всеми…

– С японцем тоже? – спросил Конвей, жадно затягиваясь сигаретой. – Вот ведь не повезло бедняге. Копьем в спину и стащили за веревку… Жаль. Очень вежливый был самурай…

– Живы? – спросил инженер Бимон, выйдя на галерею. – Повезло…

– Что повезло? – обиделся Конвей. – Если бы не Энтони с лягушатником – сейчас бы нас всех доедали чертовы обезьяны… Почему висим, инженер? Я бы постарался убраться отсюда подальше…

– Не получится, – инженер взял из все еще открытого портсигара Дежона сигарету. – Оба винта сбиты, валяются внизу. Оба посадочных механизма разбиты. Главная дифферентная цистерна не выдержала нагрузку и потекла… Пока ветра не будет – мы никуда не двинемся с места. Мы можем опускаться и подниматься, подниматься и опускаться, управляясь нагревателями, но нам это ничего не даст. Надеюсь, никто из вас не собирается отправляться к этим парням?

Бимон указал пальцем вниз.

– Боже упаси, – передернул плечами Дежон.

– Вот и будем здесь висеть… – Бимон удивленно посмотрел на сигарету в своей руке. – Дайте прикурить…

– А что говорит капитан? – спросил Егоров.

– Капитан… – инженер чиркнул спичкой, поднес огонек к сигарете. – Капитан ничего не говорит. – Капитан второго ранга Севил Найтмен погиб на боевом посту. Сейчас его обязанности выполняет старший помощник Уилкокс.

– Как это? – Егоров потер лоб. – Когда пулемет обстрелял мостик?

– Когда пулемет обстрелял мостик, капитан и все вахтенные на мостике были уже мертвы, – тихо сказал Бимон. – Уцелела только мисс Алиса… Она была приглашена…

– А кто их убил? Чем?

– Ножом. Семь взрослых, сильных мужчин были убиты ножом, никто даже не пытался сопротивляться. Может быть, джентльмены не могут запретить леди ничего, даже своего убийства? – невесело поинтересовался сам у себя инженер.

– Алиса? – в один голос спросили Дежон и Конвей.

– Да. И не говорит, как и зачем она это сделала. Кстати, я чуть не забыл, мистер Уилкокс просит вас пройти в салон, он собирается допросить мисс Стенли и хочет, чтобы вы были свидетелями… – Бимон помотал головой. – Я как в бреду… лейтенант Макги, мичман О’Коннер, пять матросов… Это ведь они взорвали посадочные машины, разрушили винты… Зачем? Ради чего?..


– …А вам не понять, – сказала Алиса, когда Уилкокс потребовал объяснить все происшедшее.

Девушка сидела в кресле, Уилкокс ходил по салону, заложив руки за спину и останавливаясь, только чтобы задать вопрос, Егоров сидел на своем обычном месте, Конвей и Дежон разместились на диване.

Француз, не отрываясь, смотрел на руки Алисы, покрытые пятнами засохшей крови.

– Но как вы сумели это совершить? – спросил Уилкокс. – Вы могли уговорить Макги и О’Коннера… соблазнить их, в конце концов… Но капитан Найтмен… И вахтенная смена… Как? Ведь это вы их убили…

По губам Алисы скользнула холодная улыбка, она взглянула на свои окровавленные руки и покачала головой:

– Я попросила их не двигаться. И они выполнили мою просьбу. Я взяла нож и… Было так забавно смотреть в их глаза, когда они понимали, что пришла их очередь, одного за другим… одного за другим… Лейтенант и мичман – мои старые знакомые, еще по Кейптауну. Они так легко поддались магии…

– Простите, чему? – переспросил Дежон изумленно.

– Магии, – мило улыбнулась Алиса. – Всего лишь чуть-чуть колдовства. Африканские травы имеют совершенно очаровательные свойства, куда сильнее наших, ирландских. Вот для того, чтобы парализовать капитана и людей на мостике, хватило всего лишь щепотки смеси… и маленького заклинания. Очень короткого. А чтобы начали действовать травы из моего запаса, привезенные с Острова, понадобилось целых десять минут. И несколько магических пассов… Вот таких.

Алиса встала с кресла, грациозно взмахнула руками, обрисовала ими в воздухе круг, пристально взглянув в глаза каждому из присутствующих.

– Готово, джентльмены! – провозгласила девушка. – Теперь и вы не чувствуете своих тел, можете говорить, смотреть и слушать, а двигаться… Попробуйте, не стесняйтесь…

Егоров повернул голову, взглянул на Конвея, тот неуверенно улыбнулся, поднял руку… попытался поднять. Рука осталась лежать на коленях. Улыбка исчезла с лица американца.

– Вы все попробуйте, не стесняйтесь, – предложила Алиса. – У нас еще есть время… Ну?

Никто из сидевших в комнате не смог ни пошевелиться, ни двинуть рукой. Стоящий посреди комнаты Уилкокс замер в неудобной позе, Алиса засмеялась и толкнула его – первый помощник капитана упал на пол, словно дерево.

– Не бойтесь, ему не больно, – Алиса подошла к иллюминатору, посмотрела в него. – Высоко поднялись, ну ничего, справимся…

– Как вы это делаете? – неожиданно спокойно спросил Уилкокс.

Ему наверняка было неудобно лежать, уткнувшись лицом в ковер, но голос Уилкокса звучал хоть и глухо, но уверенно.

– Я же сказала – магия. И то, что случилось с вашими людьми из «Бродяжки Салли». Только вас парализовала магия Ирландии, а солдат в послушных рабов превратило африканское колдовство… – Алиса снова села в кресло, подобрав юбку. – Вы так интересно обсуждали вопросы… э-э… термогена сегодня ночью… И забыли, что в природе ничто не происходит просто так. Щелк! – Алиса щелкнула пальцами. – Все взаимосвязано… Вдруг оказалось, что этот самый термоген, который уже почти все ученые считали фикцией и выдумкой, как и флогистон и…

Алиса поднесла указательный палец ко лбу, задумалась, потом махнула рукой:

– В общем, этот фантастический флюид оказался реальностью. Всепроникающей, всезажигающей реальностью. Если до этого странного дня керосин просто горел от поднесенной спички, то после него, насыщенный термогеном, стал просто взрываться. От удара, от взбалтывания, как нитроглицерин до Дня Превращения. Я, естественно, не могу знать, меня еще не было на свете, когда взрывались месторождения нефти, как полыхали долины, заводы, города… Я выросла в мире, в котором паровой двигатель стал самым главным фетишем цивилизации, а о прошлом мне рассказывали мои родители. Пока были живы…

Алиса вдруг вскочила с кресла и стремительно прошла по комнате от стены к стене. Она пыталась успокоиться. И ей это удалось, с ней тоже будто произошло превращение, еще вчера никто и представить себе не мог, что взбалмошная суфражистка сможет так держать себя в руках. И нож в руках держать, добавил мысленно Конвей.

– Это просто дар Божий! – провозгласила Алиса, взмахнув руками. – Возрадуемся! И никто не задумался над тем, что если мир… если законы природы меняются, то почему они должны ограничиться только калорийностью органического топлива? Разве это не похоже на магию, что флюиды пропитывают то, что было раньше живым – торф, уголь, нефть, превращают это в концентрированную энергию? Что живое дерево очень плохо поддается насыщению термогеном, а мертвое, спиленное, срубленное, сломанное буквально через несколько минут становится прекрасным, насыщенным топливом. Вы увидели, что можно использовать новые варианты законов природы к своей пользе, но не обратили внимания на то, что те, кто пытался колдовать… совершать нелепые пассы, начитавшись старых бессмысленных книг о магии, вдруг получали совсем неожиданные результаты. Что травы, свойства которых были описаны в старинных книгах, а современными ботаниками и химиками совершенно не подтверждаются, вдруг снова стали приворотными зельями, разрыв-травой… Даже папоротник зацвел, если вы не знали. Да, я его сама видела. У нас, в Европе, этого почти никто не заметил, а вот дикари… те, кого вы считаете дикарями за то, что они танцуют нелепые танцы вокруг костров, впадают в священный транс, приносят жертвы, вызывают бури и лечат болезни заклинаниями и накладыванием рук, – вдруг стали совершать чудеса. И эти дикари поняли, что…

Раздалось шипение, щелчок и короткий звонок.

– Что это? – спросила Алиса.

– Пневмопочта, – сказал Уилкокс. – Всего лишь небольшая частица технического прогресса, который вы так ненавидите… Мне с мостика прислали доклад. Вы не откроете капсулу и не прочитаете мне донесение?

– Нет, – качнула головой Алиса. – Не буду я ничего читать, все это ерунда. Все это мелочь по сравнению с этим днем! Сущая ерунда!

– А что, простите, сегодня за день? – поинтересовался Конвей.

– Сегодня восставшие жители Африки захватят воздушный корабль Флота Ее Величества… именно захватят, уничтожить «Борей» и «Нот» я могла очень давно…

– Вашей замечательной ирландской магией? – уточнил Конвей.

– Нет, что вы, зачем? Вашими замечательными нефтяными бомбами, – Алиса подошла к своему саквояжу, стоявшему у стены за диваном, и достала небольшую коробочку, в таких обычно продают духи или одеколоны. Но в этой коробке была склянка с черной жидкостью. – Я не зря просила вас быть осторожными с моим саквояжем. Вероятность, что нефть взорвется от простого удара, не очень велика, но я не хотела рисковать. У меня было четыре бомбы, две из них бедняга О’Брайен потратил на винты, одну – на якорную машину… Я могла взорвать этот корабль еще в Кейптауне… Или приказать это сделать Макги… Но нам было необходимо, чтобы вас победила магия. Чтобы все порабощенные вами народы в мире узнали, что вас можно побеждать, что ваши дьявольские корабли, с которыми никак не удавалось сладить, можно побеждать… Я только немного помогла. Жаль, что черные воины не смогли ворваться сюда и все захватить сразу… зато вы не сможете улететь, будете висеть тут, дожидаясь ветра, а его не будет, нет, не будет, колдуны, объединившие всех чернокожих людей Африки, будут держать безветрие столько, сколько понадобится. Это будет выглядеть словно осада. Сколько времени «Борей» сможет продержаться в воздухе? Неделю? Воины подождут неделю. Они могли бы вызвать бурю и разорвать корабль молниями, но такая магия требует времени, нельзя просто так, мгновенно отдать приказ стихиям, поэтому корабли и смогли продержаться так долго, целых два года. Люди на земле превращаются в послушных исполнителей очень быстро. Всего каких-нибудь пара часов, и машинист «Бродяжки Салли» убивает начальника бронепоезда и паровозную бригаду, а несчастные солдаты идут туда, куда им приказывает идангома…

– Это имя? – спросил Егоров.

– Это – местные колдуны. Когда-то Чака, предводитель зулусов, почти уничтожил их, заставил служить себе, но после Дня Преображения… Я знала, что «Борей» отправится искать пропавший бронепоезд. Это знали идангома. Они прислали своего воина, чтобы он наплел вам сказок. Вы прилетели туда, куда вас привели. Туда, где вас ждала вся армия чернокожих… Чудеса основываются на вере людей в магию. Армия должна видеть поражение белокожих угнетателей… Все порабощенные народы в мире должны узнать о том, что магия может повергнуть в пыль вашу хваленую технику! Ваши шестеренки перестанут крутиться, ваши шпаги заржавеют и сломаются… Через неделю вы бы опустились на землю сами, но все произойдет раньше. Уже начали свой обряд идангома, и колдуны Экваториальной Африки, победившие бельгийского короля, тоже присоединились к ним… Все это произойдет к вечеру… Самое позднее – к вечеру.

– А вам-то что с этого? – спросил Конвей.

– А я должна буду сделать фоторепортаж об этом эпохальном событии. Вы разве забыли – я журналистка. Пусть и не лучшая, но… Мои фотографии будут опубликованы во всех газетах мира. Это же сенсация, господа! Паровые воздушные и морские корабли доставят эти фотографии во все страны, на все континенты, паровые типографские станки распечатают их во всех городах мира. Все узнают, что технология, технический прогресс – уязвимы. И все порабощенные народы восстанут. Ведь уже были случаи… В Америке, во Флориде, в Сибири… Но вы так и не поняли…

– Отчего же? – холодно осведомился Егоров. – Мы прекрасно поняли, что происходит в туземных племенах. И мы уже приняли меры, уж извините. Племенам свойственно воевать друг с другом. Раньше они это делали копьями и ножами, теперь – и магией. Они и уничтожат друг друга, как это ни печально звучит. Люди остаются людьми.

– В Штатах никогда бы белые не победили краснокожих, – подхватил Конвей, – если бы они сами не помогали бледнолицым. А с помощью магии или сдирая друг с друга скальпы – меня это не волнует. Я прибыл сюда, чтобы присутствовать при очень наглядном эксперименте. Так британцы обещали моему правительству.

– Какой эксперимент? – быстро спросила Алиса.

– Уж я не знаю, – подмигнул Конвей. – Англичане умеют хранить секреты. Сказали только, что это будет связано с новыми техническими изобретениями. Вы слышали, что, наконец, созданы бомбы из перенасыщенной термогеном нефти? Бочка в сто галлонов этой жидкости испепеляет все в радиусе ста ярдов.

– А магия одной женщины способна ослепить тысячу воинов одновременно! – выкрикнула Алиса. – Ирландия всегда славилась своими колдунами и ведьмами… И вот теперь она сможет освободиться. Обрести свободу! А ради этого можно и умереть.

– И убить, – сказал Уилкокс.

– Британцы стали виновниками смерти миллионов моих соплеменников! На фоне тех рек крови, что вы пролили в Ирландии, лужа крови в рубке «Борея» ничтожно мала… Начинается новая эра…

– И вы уверены, что магия сделает этот мир справедливым и чистым? – тихо спросил Дежон.

– Да!

– Отчего такая уверенность? Магией будут владеть лишь некоторые, правда? И разве это не сделает их сильнее остальных? И не появится соблазн взять себе то, что понравилось? Отобрать. А непокорного убить. Какая разница, чем убивать? Вы заколдовали беднягу Макги, но ведь могли просто его соблазнить, или купить, или запугать… Так ведь? А вы знаете, что во Франции уже почти год совершаются преступления, связанные с колдовством и магией? Что людей приносят в жертву те, кто считает себя наследником друидов? Они не стремятся захватить власть и свергнуть клоуна из Елисейского дворца. Они хотят хорошо жрать, пить, получать то, что им понравилось…

– Это ложь!

– Это правда! – Дежон усмехнулся. – Можете взглянуть на мою грудь. Я бы и сам показал, но не могу пошевелиться, благодаря вам. Под рубашкой у меня знаки, магические знаки… Один друид нанес их мне ритуальным золотым серпом, и если бы не вмешался один мой друг…

Алиса зажмурилась, склянка в ее руке дрогнула, и все, кто это видел, с ужасом подумали, что вот сейчас она выпадет из руки, ударится об пол, тонкое стекло хрустнет, и адская вспышка превратит салон в преисподнюю. «Борей», конечно, выживет, но им от этого легче не будет.

Мисс Стенли снова справилась со своими чувствами.

– Вы не сможете меня ни разозлить, ни отговорить, – сказала Алиса. – Даже если я захочу – не смогу отговорить идангома. Мы с ними не союзники, у нас только общие враги. Мне позволят уйти…

– Как вы выберетесь с корабля?

– Это не ваша забота. Вы лучше подумайте, что будет со всеми вами, когда армия черных ворвется сюда…

– Может, у них и не получится вызвать бурю, – Конвей закрыл глаза и вздохнул. – Представляете, какой позор. Перед всей армией…

– Через неделю все закончится так или иначе! – почти выкрикнула Алиса.

– За неделю много чего может произойти, – сказал Уилкокс. – Нас может найти «Нот»…

– Посреди буша? Там, где вас никогда не станут искать? И я вовсе не уверена, что «Нот» до сих пор еще существует как военный корабль, а не куча оплавленных обломков. У меня был выбор, на какой корабль сесть, я выбрала «Борей», а «Нот»… Люди очень легко поддаются магии, джентльмены. Вы не сможете позвать на помощь…

– Разве?

Странный это был разговор. Парализованный офицер, лежащий на полу лицом вниз и не имеющий возможности даже посмотреть в лицо своему противнику, и девушка… ведьма, обладающая магической силой, на лице которой вдруг появилась тень неуверенности.

– Знаете, чем магия отличается от технологии? – спросил Уилкокс. – Не знаете? Я вам скажу. Магия… Колдуны, ведьмы и волшебники будут вспоминать старые фокусы. Будут восстанавливать старые манускрипты, заклинания, рецепты… А технология будет изобретать новое. Каждый день – новое. И что показательно: и магию, и технологию можно использовать и во зло, и для добра, но всегда – слышите? – всегда используют их для убийства. В качестве оружия. Так вот, самое сложное в войне с туземцами – так было всегда – даже когда еще не состоялся День Преображения – самое трудное было согнать войско дикарей в одну кучу, подставить их под удар рыцарской конницы, орудий с канонерских лодок, пулеметов и картечниц… До тех пор, пока туземцы просто нападают на мелкие группки и поселки европейцев, они неуязвимы, но как только в приступе гордыни они соберутся вместе…

– В большое стадо, – быстро вставил Конвей.

– Как только они соберутся, тут уж вступает в дело технология. Пулеметы, «гатлинги», новейшие воздушные корабли, вооруженные бомбами из перенасыщенной термогеном нефти. Вы думали, что мы умеем только крутить наши шестерни? Что нас можно заманить в ловушку и уничтожить, как слона или носорога? А, может, это мы позволили идангома собрать свою армию – всю свою армию – перед наступлением на Юг? Это мы отправили на смерть два корабля Флота Ее Величества для того, чтобы узнать, где именно будет армия идангома? – голос Уилкокса звучал глухо, но в нем звучали победные нотки, нотки гордости. – А что, если все европейские страны два последних года лихорадочно строили воздушные корабли вовсе не для войны друг с другом… не только для нее, а для того, чтобы стереть с лица земли некую армию под предводительством колдунов с Черного континента. Сколько тут черных? Сто тысяч? Больше? Двести? Вы полагаете, кто-нибудь из них сможет уйти от воздушных кораблей, от огня пулеметов, «гатлингов», нефтяных бомб? И даже если кто-то спасется, они простят вашим любимым идангома это избиение? А у остальных народов будет соблазн восставать против Ее Величества Шестеренки и Его Величества Гаечного ключа? Уверяю вас – нет.

– Вы не сможете сообщить о своем местоположении, – неуверенно произнесла Алиса.

– Отчего же? Я ведь говорил вам, что прогресс каждый день создает что-то новое, то, чего маги даже представить себе не могут… Вы видели на вершине правого нагревательного корпуса странное сооружение из металлических полос, такая плетеная Эйфелева башня в миниатюре? Это радио. Еще год назад это была только игрушка для ученых, а сейчас – мощный излучатель электросигналов. «Борей» постоянно поддерживал связь с объединенной эскадрой. И как только мы обнаружили вашу приманку – несчастных людей с «Бродяжки Салли», тут же сообщили об этом. Капсула пневмопочты содержит в себе рапорт о приближении воздушных кораблей. Часть из них прилетела из Мозамбика, остальные – из Германской Юго-Западной Африки. Сотня кораблей. Несколько сотен пулеметов и пушек, тысячи нефтяных бомб. И…

За иллюминатором полыхнуло. Так, словно сработала гигантская, в милю шириной фотографическая вспышка. И еще одна. И еще.

Грохот обрушился на «Борей», волны раскаленного воздуха, порожденные взрывами, неслись во все стороны, бросая корабль, словно на волнах в штормовом море. Взрывы гремели, не прекращаясь, дребезжали стекла в иллюминаторах, один из них, неплотно закрытый, распахнулся, и в салон ворвался запах сгоревшей нефти… стрекот сотен пулеметов, и, кажется, крик… крик, вырвавшийся из сотен тысяч глоток, крик боли и разочарования… превращающийся в предсмертный хрип.

Алиса бросилась к иллюминатору, увидела, как громады воздушных кораблей скользят в небе, недосягаемые для выпущенных снизу стрел, неуязвимые для древней неторопливой магии, и сыпят-сыпят-сыпят вниз, в дым, пламя, в толпы обезумевших от ужаса людей аккуратные бочонки нефтяных бомб.

Алиса закричала, прикусив губу. По подбородку потекла кровь.

– Хорошо, – прошептала Алиса. – Пусть будет так. Пусть будет так…

Не произнеся больше ни слова, она вышла из салона.

– Куда она? – спросил Дежон. – Хочет спастись?

– Не похоже, – сказал Егоров. – Не тот человек. Она фанатик, такие не отступают…

– Значит, она решила уничтожить «Борей», – заключил Конвей. – Вместе с собой. Да и бог с ней, пусть бы погибла, но мы… Нехорошо получается. Где она разобьет склянку, как думаете?

– У хранилища термогена – самое место, – проворчал Уилкокс. – Сколько может продолжаться этот паралич?

– До самой смерти, – сказал Дежон. – Недолго.

– По внутреннему коридору мисс Алиса до хранилища не доберется, там все перекрыто на всякий случай, – сказал Уилкокс. – Полезет по внешней лестнице. В юбке это не очень удобно, так что – не меньше десяти минут.

– Если бы двигались руки – я бы закурил, – Конвей поморщился. – О, я пошевелил носом. Проходит потихоньку.

– Еще несколько часов – и совсем пройдет… – сказал Егоров.

– А я вот думаю про этот чертов День Преображения… – американец сделал паузу. – Как же все так вышло? Магия, технология, кто теперь сверху? И почему это произошло?

– Пришло время, – предположил Дежон.

– Земля вошла в эфирный поток, который принес нам такие изменения, – сказал Уилкокс.

– Или вышла из другого, который тормозил все эти явления, – добавил Егоров. – Не исключено, что с тысячу лет назад… а, может, и больше, маги и колдуны очень удивились, что у них перестали получаться чудеса, магия почти совсем исчезла, а те, кто умеет ковать мечи и топоры, изобретает парус и колесо, теперь строят новый мир, разрушая и пуская в утиль обломки старого… А еще через тысячу лет… или больше… Или это теперь навсегда…

– Ну, для нас вечность начнется через десять минут, – напомнил Дежон. – А как-то даже не страшно. Там, внизу, как мне кажется, все выглядит… и происходит гораздо страшнее…

Бомбы продолжали рваться, «Борей» раскачивался и рыскал из стороны в сторону.

– Трудно ей будет не сорваться с лестницы, – сказал Егоров.

– Ни на секунду не огорчился бы… – заявил Конвей. – Умирать из-за малолетней стервы… Из-за ведьмы…

– А она будет умирать за свои идеалы, – сказал Егоров. – За свою родину.

– Сорвется, – уверенно, слишком уверенно, сказал Конвей. – При такой качке точно сорвется.

– Я боюсь, что при такой качке и тряске может промахнуться Ян Ретиф, – Уилкокс кашлянул. – Тут столько пыли, я устрою стюарту выволочку… если Ретиф не промахнется…

– Вы все предусмотрели?

– Мы с капитаном… покойным капитаном решили, что старик со своим «громобоем» будет неплохо смотреться на верхней обзорной площадке. До лестницы оттуда – ярдов пятьдесят. Но Алиса будет видна Ретифу только две секунды. Он знает, что никто из своих там не полезет… Он успеет выстрелить, я уверен. И попадет…

– Бедная девочка, – сказал Дежон. – Какие у нее были шансы против целой Империи? Никаких…

Взрывы за окном прекратились, были слышны только отдаленные пулеметные очереди.

– Похоже, выстрел Ретифа мы услышим, – Егоров закрыл глаза.

– А если он промажет?

– Мы будем ждать второго выстрела… Или взрыва термогена. Еще пара минут…

Они больше не произнесли ни слова. Егоров сидел с закрытыми глазами, Конвей, скосив глаза, пытался рассмотреть – шевелится ли у него кончик носа, Дежон что-то беззвучно насвистывал.

– Скорей бы… – не выдержал Уилкокс. – Если старик промахнется – все закончится через несколько секунд после его выстрела. Она выйдет прямо на крышу хранилища… Выстрел, она делает еще три шага и роняет склянку. Три секунды…

– Да что вы все болтаете? – сварливым тоном осведомился Конвей. – Покоя нет от этих болтунов…

Грянул «Гнев Господень».

– И раз… – сказал Дежон. – И два… И три…

## Элеонора Раткевич. Министру требуется вор

Доктор Роджер Мортимер никогда не завтракал в анатомичке. Крошкам от сэндвичей нечего делать на прозекторском столе.

Завтракал доктор Роджер в своем кабинете. Если не забывал позаботиться о пропитании загодя. На сей раз он не то чтобы забыл, а не успел – вчерашний вечер в больнице Чаринг-Кросс выдался нелегкий, ночь оказалась и того тяжелее, а под утро пришлось делать срочное вскрытие. И лишь сейчас, направляясь в свой кабинет, Мортимер со вздохом вспомнил, что подкрепиться после ночного дежурства ему нечем.

Однако он ошибался. В кабинете его дожидался недурной завтрак: сэндвичи с холодным мясом, сконы и крепчайший кофе. К пище телесной прилагался утренний выпуск «Таймс» в качестве пищи духовной. Словом, все, как и полагается занятому по горло английскому доктору – за исключением разве что кофе. Но к нему Мортимер пристрастился еще во время крестовых походов и не видел никаких причин отказываться от своих привычек.

А еще доктора ожидал тот, кто и принес ему всю эту благодать.

В кресле для посетителей сидел частный сыщик Патрик Шенахан. Взгляд его из-под чуть отяжелевших от недосыпания век был тверд и ясен, одет Патрик был с обычной аккуратностью, и по его виду совершенно невозможно было сказать, то ли он поднялся в такую несусветную рань, то ли не ложился и вовсе.

– Шенахан, вы просто мой спаситель, – умиротворенно произнес Мортимер, прикончив чашку кофе в три гигантских глотка, и опустился в кресло. – Давно меня ждете?

– Примерно с половины четвертого, – отозвался Патрик.

Значит, не ложился.

– У вас что-то стряслось? – подался вперед Мортимер.

– У меня – нет, – ответил Патрик. – Но я хотел бы спросить… доктор, а у нас в правительстве вампиры есть?

– Шенахан, – мягко укорил его вампир больницы Чаринг-Кросс доктор Мортимер, – в нашей среде не принято вторгаться в частную жизнь и разглашать личные тайны.

Патрик протестующе покачал головой.

– Мортимер, я же не спрашиваю – кто. Но мне нужно понять, чего мне ждать от нового клиента. Кто ему меня рекомендовал. Почему и зачем он выбрал именно меня.

– Все так серьезно? – приподнял брови Мортимер.

– Пока трудно сказать. Полагаю, да. И именно поэтому я… скажем, так – удивлен. Моему клиенту и знать-то неоткуда, что где-то в прекрасном городе Лондоне обитает некий частный сыщик Патрик Шенахан. Да еще и ирландец… я на его месте нипочем бы себе этого дела не поручил. Вообще бы никакого не поручил.

Давая понять, что его клиент связан с правительством, Патрик никоим образом не нарушал секретность. Он и прежде советовался с Роджером в критических ситуациях – и на этот раз заранее выговорил себе право обратиться к личному консультанту. На всякий случай. У вампиров были свои источники информации, а Патрик всегда считал, что в его работе лишних сведений не бывает.

– Но ведь выбрал же он меня с какой-то стати! Откуда только он обо мне вообще услышал? Я ведь не знаменитость, в конце концов.

– Ну, не скажите, – посмеиваясь, возразил Мортимер. – В нашей среде вы после дела «Солнца бессонных»[16] пользуетесь большой известностью.

– Вот поэтому я и спросил, есть ли у нас вампиры в правительстве, – невозмутимо отпарировал Патрик. – Должен же был кто-то рекомендовать меня моему клиенту.

Вампир от души рассмеялся.

– Шенахан, дружище, сдаюсь, – ответил он. – Вас действительно посоветовал выбрать один мой давний друг – еще со времен Столетней войны – и только что вы подтвердили справедливость его рекомендации.

– Так вы знали? – уточнил Патрик.

Мортимер покачал головой.

– Без подробностей. Только то, что случилась какая-то неприятность, и нужен надежный человек. И если у меня есть такой на примете, было бы очень неплохо. Да, и тот детектив, который так удачно вычислил лорда Шерингема, был бы как нельзя более кстати. И если я знаю, как его найти… за него ведь можно поручиться? – Мортимер улыбнулся.

Он слегка увлекся и воспроизвел интонацию своего вчерашнего собеседника довольно точно. Если Патрик его встретит, то поймет, что это и есть его неведомый рекомендатель, наверняка: не только умом, но и наблюдательностью природа ирландца не обделила.

– Ясно, – кивнул Шенахан и потянулся за сконом, задев рукавом свернутую «Таймс». Он едва успел подхватить падающую газету и вновь положил ее на стол. Вот только лежала она теперь по-другому. На доктора Мортимера и Патрика взирал с первой страницы портрет человека с тяжелой челюстью и воинственным взглядом.

– Лорд Кройдон… – пробормотал Мортимер. – Ну надо же…

– А вы его знаете? – непритворно удивился Шенахан.

– Разве что в некотором роде, – неопределенно ответил Мортимер. – А в чем дело, Шенахан? Часом, не он ли ваш клиент?

– Разве что в некотором роде, – не остался в долгу Патрик. – Доктор, я вас очень прошу, если вы только знаете о нем хоть что-нибудь, поделитесь со мной. Мне очень нужно знать, что он за человек.

– Бешеный воробей, – без тени колебания произнес Мортимер.

Патрик от изумления поперхнулся сконом и закашлялся.

– Не по внешности, конечно, – по существу, – продолжил доктор. – Бешеный воробей с манией величия. Мнит себя, разумеется, орлом – и ведет себя соответственно. Рано или поздно он окончательно свихнется и попробует поймать и унести в когтях упитанного зайца. Тогда мы увидим нечто незабываемое.

– Но едва ли приятное, – заметил Патрик и приопустил веки, словно бы прямо перед ним разыгрывалось вышеописанное действо, и оно ему очень не нравилось.

С минуту он сидел молча.

– Доктор, – спросил он, так и не поднимая взгляда, – скажите, что вы знаете о так называемом «наследстве королевы»?

– Только то, что публиковалось в газетах, – ответил Мортимер.

* * *

– Мистер Шенахан, скажите, что вы знаете о так называемом «наследстве королевы»? – произнес министр внутренних дел мистер Ричи.

– Только то, что публиковалось в газетах, – ответил Шенахан.

Мистер Чарльз Томпсон Ричи[17] обладал, несомненно, запоминающейся внешностью. Выразительный рот под пышными усами, крупный нос неправильной формы, небольшие умные глаза с характерным прищуром и высоко поднятые округлые брови создавали вместе весьма неординарную наружность. Политические карикатуры обычно изощрялись, живописуя профиль министра, и неудивительно: профиль его был словно создан для шаржей, между тем как фас не оставлял никаких сомнений в значительности этого человека. Обликом своим мистер Ричи изрядно напоминал Патрику тигра, да не простого, а такого, который знаком с интегральным исчислением. Шенахан не мог отделаться от ощущения, что вот прямо сейчас этот тигр вглядывается в незримую для него, Патрика, страницу, сплошь исписанную интегралами, вглядывается проницательно и цепко.

Ничего не поделаешь – вот оно, буйное ирландское воображение во всей красе. Уж если расхлесталось, угомону на него не найти.

– Положим, в газетах публиковалось много всякой всячины, – скривился лорд Кройдон.

Если мистер Ричи напоминал тигра, то лорд Рэндалл Кройдон, восьмой барон Фоксгейт, более всего походил на бульдога, причем бульдога очень недовольного. В приемной Шенахана он держался, как балерина в свинарнике – очень прямо, очень надменно, не прикасаясь ни к чему и сохраняя на лице выражение: «как меня угораздило здесь очутиться?».

– Не спорю, – невозмутимо ответил Патрик. – Но по существу в них склонялась на все лады одна-единственная новость: мистер Макферсон завещал свое последнее изобретение лично Ее Величеству. Все остальное – сплошные домыслы и догадки.

Робин Макферсон, прозываемый в научном мире «Вечный Ассистент», представлял собой явление, единственное в своем роде. Талантливый ученый и неутомимый склочник, он за свою долгую жизнь успел не только поработать, но и вдрызг разругаться со всеми ведущими учеными Европы – к слову сказать, не по одному разу. При всем своем таланте он не сделал ни одного крупного открытия – но, похоже, Макферсон к этому и не стремился. Зато в том, чтобы понять, как можно приспособить самую дикую теорию, самое отвлеченное на первый взгляд открытие к практическим нуждам, Вечному Ассистенту не было равных. Изобретения сыпались из него, словно монеты из кошелька пьяницы – и подобно пьянице он, казалось, не понимал их истинной ценности. Едва получив патент на свое очередное создание, он терял к нему всякий интерес.

Однако последнее свое изобретение запатентовать он не успел.

Именно его Макферсон и завещал королеве – на благо всей страны. В чем оно заключалось, не знал никто. Слухи ходили самые разные, но достоверным нельзя было признать ни один.

– Не все, – возразил министр. – В какой-то статье промелькнуло упоминание о моем ведомстве.

Что ж, это значительно сужало поле выбора. Если изобретение поступило в ведомство мистера Ричи, оно почти наверняка не было очередным чудом военной техники. А чем оно было?

Стоп. Судя по всему, сейчас важно не чем оно было, а где.

Сложи, наконец, два и два, детектив. Наследство королевы находилось в ведомстве мистера Ричи. Информация об этом просочилась в печать. Мистер Ричи пришел к частному сыщику. И значить это может только одно…

– Сэр, – осторожно подбирая слова, произнес Патрик, – если я не ошибаюсь, наследство Ее Величества украдено?

– К сожалению, вы не ошибаетесь, – ответил министр. – Я надеюсь, вы понимаете, мистер Шенахан, что ни о какой огласке не может идти и речи.

Разумеется, Патрик это понимал. В противном случае к делу подключили бы полицию, а вовсе не какого-то частного детектива.

– Поэтому вам предстоит не только найти вора, но и тайно изъять у него украденное, – чопорно сообщил лорд Кройдон.

– Если называть вещи своими именами – украсть? – уточнил Патрик.

– Если вы предпочитаете именовать это так – да, – произнес мистер Ричи. – Поймите нас правильно, мистер Шенахан. Мы в совершенно безвыходном положении. Из сейфа департамента исчез документ – это уже само по себе чрезвычайное происшествие. И не просто документ, а собственность Ее Величества. Завещанное ей наследство. И это уже катастрофа. А времени у нас нет, потому что в апреле готовый образец должен экспонироваться в Париже на Всемирной выставке.

Патрик беззвучно присвистнул, представив себе бурю, которая разразится, когда завещанное королеве изобретение не попадет на выставку.

– Невероятный скандал, – тихо промолвил он. – И тень этого скандала, бесспорно, ляжет на Ее Величество.

– Этого нельзя допустить, – жестко произнес министр. – Изобретение должно быть представлено в срок. И никто не должен узнать, что оно исчезало. Я уж не говорю о карьере лорда Кройдона, который отвечал за хранение документа. Для него это конец.

Это что-то проясняет, подумал Патрик. Теперь понятно, по крайней мере, что здесь делает этот бульдог-чистоплюй.

– Если я правильно понимаю, в данный момент его милость находится под подозрением? – как ни в чем не бывало, поинтересовался Патрик.

Вопрос был скорее риторическим. В положительном ответе Патрик был стопроцентно уверен. Но лорда Кройдона следовало поставить на место. Иначе он просто не даст нормально работать.

Его милость набычился и попытался было гневно засопеть, но под взглядом мистера Ричи стушевался и мигом прекратил попытку.

– Я надеюсь, вам удастся развеять это подозрение, – спокойно сказал мистер Ричи.

– Еще один вопрос, сэр, – промолвил Патрик. – В чем заключается украденное изобретение? Чтобы найти, я должен знать, что ищу.

– Медицинский аппарат для просвечивания катодными лучами, – помолчав, произнес министр. – Новый. Безопасный. Быстрый. Другая конструкция аппарата. Другой состав эмульсии для пластинок.[18] Вам это что-то говорит?

Для обычного частного сыщика слова мистера Ричи оказались бы китайской грамотой. Но для друга доктора Мортимера они очень даже имели смысл. Делать выводы на основании полученной информации было еще рано. А вот преисполниться решимости во что бы то ни стало найти мерзавца и отобрать похищенное – самое время.

– О да, сэр! – ответил Патрик. – Когда я могу осмотреть место происшествия?

* * *

Секретарь, который обнаружил пропажу, с виду был куда более похож на пресловутого типичного ирландца, чем Шенахан – рыжий, зеленоглазый и по молодости лет довольно непосредственный, – но откликался на самое что ни на есть незатейливое английское имя Джон Смит.

– Когда я открыл дверь… – рассказывал он.

– Прошу прощения, – перебил его Шенахан. – Как именно вы открыли дверь?

– Ключом… – недоуменно ответило рыжее чудо.

– Значит, дверь была заперта на замок, а не просто закрыта?

– Да, как обычно, – все так же растерянно произнес Смит, не понимая, к чему клонит сыщик. – Иначе я бы сразу понял, что дело нечисто. А так я открыл дверь…

– Ключом, – снова перебил его Патрик. – Как именно вы ее открыли? Ключ поворачивался в замке нормально? Ничего не заедало?

– Нет, – помотал головой Смит. – Все, как обычно. Только сейф в кабинете был открыт настежь.

Хм. Ненормальный какой-то вор. Кабинет запер, а сейф оставил нараспашку. Закрыл бы сейф – глядишь, и кражу бы обнаружили спустя несколько дней. Ищи-свищи – след-то давно остыл.

Занятно…

– И что вы сделали? – подбодрил Смита Шенахан.

– Я заора… – Смит осекся и уже вполне благовоспитанно продолжил: – Я поднял тревогу.

– И что было дальше? – смущенный своей оговоркой секретарь явно нуждался в новом подбадривании.

– Дальше… все сбежались, кто услышал… но мистер Ричи велел никого не пускать и опечатать кабинет.

– Запереть? – уточнил Шенахан: это было весьма существенно.

– Нет, только опечатать.

Патрик подумал о министре внутренних дел с благодарностью и даже каким-то умилением. Вот бы у всех клиентов было столько ума и соображения – как бы легко сыщику работалось!

– Лорд Кройдон очень сердился, что не попал в кабинет…

Однако. Что же вам так нужно было в кабинете, ваше лордство? И почему вы припозднились? Чтобы пропажу обнаружил кто-то другой, а не вы? Или вы всегда так небрежны?

Впрочем, всему свое время…

– Что ж, не будем и дальше сердить лорда Кройдона, – произнес Шенахан тем отсутствующим тоном, который возникал у него в минуты крайней сосредоточенности на работе. – Показывайте кабинет.

Замок Патрик изъял из двери крайне аккуратно.

– Не загораживайте мне свет, – тем же тоном промолвил он, когда на него упала чья-то тень.

– Почему вы не осматриваете сейф? – раздраженно осведомился лорд Кройдон.

Патрик едва не выронил отвертку: вот же принесла нелегкая этого напыщенного болвана! И откуда только взялся?

– Потому что всему свое время, – ответил он, продолжая развинчивать замок. Да, после вора дверь открывал секретарь. Но только он один. А значит, какие-то следы взлома – если это, конечно, был взлом – могли сохраниться.

Следов не было.

– Это не взлом, – задумчиво сообщил Патрик. – И не перебор ключей. И не отмычка. Я потом посмотрю еще раз, на всякий случай, но следов никаких. Ни царапин, ни… да вообще ничего. Этот замок открывали «родным» ключом.

– И что означает эта белиберда? – все так же неприязненно поинтересовался лорд Кройдон.

– Что дверь открывал тот, у кого есть ключ – или хотя бы возможность сделать с него слепок.

Патрик засунул лупу в карман, опустил отработанный замок в бумажный пакет и вместе с инструментами положил его в саквояж.

– Вот теперь можно посмотреть и на кабинет, – сказал он, не давая возможность Кройдону вставить хотя бы словечко. Не в его привычках было затыкать рот собеседнику, напротив – пусть человек говорит, что угодно, вдруг да сболтнет ненароком что-то очень нужное. Он ведь может и не знать, какой важной информацией обладает, а Патрик мысли читать не умеет, вот ему и невдомек, что свидетеля необходимо расспросить именно об этой мелкой, неприметной, но решающей детали. Все так – но сейчас лорд Кройдон мешал ему работать. А значит, лучше бы его лордству помолчать. Время для его откровений наступит позже.

Еще несколько лет назад Патрик осмотрел бы в этом кабинете все вещи до единой, потратив уйму времени и, вполне вероятно, прошляпив улики – если и не все, то часть уж точно. Однако с тех пор он набрался опыта и уже знал, на что надо смотреть в первую очередь, а чем пренебречь.

Он мазнул взглядом по кабинету, потом опустился на колени и принялся внимательно осматривать пол.

– Мистер Шенахан, – на сей раз лорд Кройдон удостоил Патрика обращения по имени. – Вы не желаете осмотреть окна?

– Нет, – отрезал Патрик, не разгибаясь.

– Но почему? – настаивал Кройдон. – Ваше безответственное отношение…

Вот кто бы тут говорил о безответственности!

Патрик вздохнул и поднял голову.

– Я даже не говорю о том, что вор, висящий на стене департамента, наверное, привлек бы внимание. Но весь вечер, всю ночь и все утро шел дождь. Залезть в окно в такую погоду и не оставить следов было бы невозможно. Вы где-нибудь видите следы грязи?

– Нет, – упрямо произнес Кройдон. – Но…

– Тогда не мешайте работать.

– Но вор мог вытереть следы, – настаивал лорд.

– Вместе с осколками? – невинно осведомился Патрик.

– Какими осколками? – не понял Кройдон.

Пресвятая дева – ну вот как мистер Ричи еще не удавил этого дурака? Патрик с ним едва успел свести знакомство – а уже был бы рад положить цветы на его могилу.

– Эти окна невозможно открыть снаружи, – терпеливо объяснил Патрик. – Только вырезать стекло и выдавить его. Все стекла целы. Все стекла старые. Нет ни одного нового. Некоторые взломщики вставляют новое стекло – но на всех окнах замазка старая. И осколков на полу нет – а все не сметешь, хоть немного стеклянной пыли останется. Эти окна никакой взломщик не открывал.

– Но, может быть, – лорд Кройдон поднатужился и родил очередную идею, – окно оставил открытым кто-нибудь из персонала, а вор просто потом закрыл его?

За спиной Кройдона сдавленно охнул рыжий Смит.

Добро же, ваше лордство! Мало того, что ты фактически признался, что не только приходишь на службу отнюдь не первым, но еще и уходишь раньше других, так ты вдобавок пытаешься спихнуть подозрение на своих же сотрудников!

Патрик сосредоточился и представил себе букет самых лучших белых лилий возле помпезного надгробия.

Полегчало.

– Если бы окно осталось открытым, – бесстрастно произнес он, – под окном натекла бы такая лужа, что паркет бы пострадал. Пол под всеми окнами в полном порядке.

– Но… – начал было вновь Кройдон и растерянно примолк, пытаясь сообразить, какое такое «но» он может противопоставить сыщику.

Патрик, вынужденный отвечать на его предположения, невольно отвлекся и едва не пропустил то, что искал. Нет, этого лорда просто необходимо заткнуть. Хотя бы минут на десять – больше он все равно не выдержит.

– Сэр, – спокойно и жестко произнес Патрик. – Я понимаю, что замок, открытый «своим» ключом, ставит под подозрение всех, кто имеет к нему доступ. В том числе и вас. И мне вполне понятно ваше желание избавиться от подозрений, выдвигая другую версию. Но настойчивость, с которой вы стараетесь мне ее внушить, скорей уж их подкрепляет.

Лорд Кройдон тяжко и угрожающе засопел, но Патрику не было никакого дела ни до него, ни до рыжего секретаря. Он внимательно разглядывал небольшой участок пола.

Показалось?

Нет?

Нет – все же не показалось. Вот он, след. Прозрачный, почти незаметный. Вор не зажигал свет в кабинете, чтобы не привлечь внимание. Но свечу, наверняка одну-единственную, он все-таки зажег. Спичку и огарок он унес с собой – а вот этот след унести не сумел. Здесь со свечи капнул стеарин. Вор дождался, покуда капля застынет, и сковырнул ее – но след от капли на паркете все же остался. У вора была свеча. А это значит, что Патрику может и посчастливиться.

Он поднялся, подошел к сейфу и очень внимательно осмотрел его, не дотрагиваясь. Затем Патрик извлек из саквояжа пакетик с мелкодисперсным графитом и принялся методично обрабатывать металлическую поверхность.

– Вы полагаете, что вор настолько глуп, чтобы оставить отпечатки пальцев? – скептически осведомился лорд Кройдон.

Да когда же он уймется!

– Если я найду здесь отпечатки пальцев, я буду очень удивлен, – прежним отрешенным тоном ответил Патрик и вдруг тихо присвистнул. – Стоп… вот оно!

На поверхности сейфа чернело несколько графитовых пятен. Глаза у Патрика так и заблестели. Он вынул из саквояжа новое приспособление – полоски целлофана и пару стеклянных пластинок. Полоски, смазанные специальным составом, над которым он корпел не один месяц, пока довел его до совершенства, Патрик налепил на черные овальные пятна, потом отклеил и аккуратно наложил на стекло, тщательно разгладив. Рассматривая пластинки на просвет, Патрик прищурил глаза от удовольствия.

Лорд Кройдон не утерпел – подошел и через плечо Патрика тоже взглянул на его трофей.

– Зачем вы это снимали? – вырвалось у него. – Это ведь не отпечатки пальцев! Это… это черт знает что!

– Совершенно верно, – покладисто согласился Патрик. – Это отпечатки черт знает чего.

На самом деле Патрик отлично знал, что это за отпечатки. Если бы вор сначала зажег свечу, а уже потом надел перчатки и взялся за сейф, их бы не было. Но вор возился со свечой уже в перчатках. В тонких кожаных перчатках. И потому они оставили след. Вот только сообщать об этом лорду Кройдону Шенахан не собирался.

Кройдон продолжал бухтеть, но Патрик его не слушал. Он осматривал замок сейфа. И при самом большом старании вновь не мог найти никаких признаков чуждого вмешательства. Как и кабинет, сейф был открыт «своим» ключом. И человек, который его открывал, наверняка знал кодовую комбинацию.

Шенахан задумался. И думал он очень напряженно – потому что время работало против него.

Картина складывалась странная.

«Свои» ключи.

Закрытая дверь кабинета.

Открытый настежь сейф.

Нетронутые окна.

Отпечатки кожаных перчаток – сравнительно небольшие и узкие. Женские? Скорее всего. Но не обязательно. Бывают и мужчины с маленькими руками и изящными пальцами.

Вор – или воровка – ладно, пусть пока будет вор… вошел через дверь. Не сделав даже попытки инсценировать проникновение из окна или взлом. В здание он проник еще до начала дождя. Или после, но ботинки тщательно вытер где-то в другом месте и наверняка унес то, чем вытирал их, с собой. В любом случае, грязи уличной он не натащил. Потом он открыл сейф – как и кабинет, «родным» ключом. И снова даже не попытался инсценировать взлом. Почему? Взял документы. Оставил сейф открытым. Сковырнул каплю стеарина. Ушел и закрыл за собой кабинет.

Бред какой-то.

Или не совсем бред?

Небольшие отпечатки перчаток. Хм. У персонала есть жены, сестры, дочери… а у кого-то и любовницы, в конце концов. Профессионал легко подделал бы следы взлома – но благовоспитанной леди неоткуда знать, как это делается. Собственно, ей неоткуда знать, что это и вообще следовало бы сделать. Зато про отпечатки пальцев сейчас разве что глухой не слышал. Да, такой вариант возможен. И тогда открытая дверца сейфа тоже имеет смысл: ведь вчера, когда сотрудники департамента уходили, все было в порядке. А значит, кража была совершена ночью, однозначно ночью! И никто из тех, кто имеет доступ к сейфу по службе, не может быть виновен – ведь ночью их здесь не было!

Наивно.

Но это с точки зрения профессионала – а для любителей такой ход мысли вполне допустим.

Значит, семьи сотрудников?

И не так важно, что ключи полагается сдавать по выходе… точнее, вот это как раз и важно! Это значит, что вытащить ключ у зазевавшегося мужа или брата и сделать с него слепок можно только здесь, в департаменте!

Остается расспросить, к кому приходили родственники в течение… пусть будет – последнего месяца. А еще – проверить посетителей департамента за вчерашний день и вечер. Кто когда приходил… и уходил. А еще – кто уходил сегодня утром. То имя, которое окажется во всех трех списках, и будет искомым. Потому что похитительница почти наверняка пришла вчера днем или ранним вечером, спряталась где-то, ночью открыла сейф, а утром ушла с другими посетителями.

Патрик прикинул, сколько человек придется опросить, а главное, насколько подробно и быстро, и мысленно вздохнул. Придется нелегко – особенно если учесть, что спрашивать надо обо всех посетителях и родственниках, а не только о женщинах. Несмотря на то, что он в своих предположениях уверен.

Когда за окном начало смеркаться, Патрик уже не был так уверен. Списки не совпадали, хоть тресни. Вдобавок у него начала болеть голова, и внимание то и дело рассеивалось. Отгадка, казавшаяся такой несомненной, дразнилась и ускользала. И Патрик едва не пропустил неожиданное имя.

– При чем тут лорд Кройдон? – удивился он. – Его милость здесь работает, а я спрашиваю о посетителях.

– Нет, мистер Шенахан, не милорд. Его сын. Мистер Кройдон.

Патрик затаил дыхание. Вот так раз! В списке родственников, заходивших в департамент, Кройдон-младший не значился. Но это неважно. Потому что у такой большой шишки, как его безмозглое лордство, наверняка есть и свои ключи.

– Так когда, вы говорите, он приходил? – спокойно поинтересовался Патрик.

– Где-то за полчаса до того, как я сменился…

Разумеется. Разумеется. Юный Кройдон явился незадолго до очередной смены. Его видели входящим. И можно биться об заклад, что вышел он утром. Конечно, это еще надо проверить – ведь так недавно Патрик был уверен совсем в другом. И все же…

Догадка подтвердилась. Мистер Кройдон покинул здание департамента утром – вместе с прочими посетителями. После того, как охрана в очередной раз сменилась. Ну-ну…

– А мистер Кройдон часто здесь бывает? – спросил Патрик как бы между делом – после того, как выспросил обо всех, кто пришел ему на ум.

– Да нет. Почти и не бывает. Ему это не так и легко…

Последнюю фразу Патрик почти не расслышал, погрузившись в свои мысли. И почему только он посчитал неважным то, что младший Кройдон отсутствовал в списке родственников? Наоборот, это очень важно! Он приходил в департамент – но не к отцу. Лорд Кройдон и его сотрудники подробно перечислили всех, кто приходил к ним в тот день. Сына лорда Рэндалла не видел никто из них.

Но если Патрик прав, времени у него в обрез. Трудно сказать, принудили Кройдона-младшего шантажом, банально подкупили или же любящий сын решил просто-напросто устроить пакость дорогому отцу, но разобраться с ним надо быстро. До возвращения его лордства домой. Шенахан не знал, почему он так в этом убежден. Но опыт и чутье в один голос уверяли его, что разговор должен произойти в отсутствие лорда Кройдона.

* * *

– Мне срочно необходимо увидеть мистера Кройдона!

– Достопочтенный[19] Джеймс Кройдон нездоров и не принимает, – процедил сквозь зубы облаченный в шикарную ливрею бугай.

В любом другом случае Патрика этот образчик дурновкусия изрядно бы насмешил: похоже, лорд Рэндалл Кройдон был из тех, кто ставит свой герб повсюду, даже на дверях ватерклозета. Но сейчас Шенахану было не до смеха.

– И тем не менее, я вынужден настаивать, – произнес он сдержанно. – Передайте, пожалуйста, мистеру Кройдону мою карточку. Я уверен, что он меня примет. Это в его собственных интересах.

Он перевернул карточку и схематически нацарапал на обороте карандашом нечто, напоминающее ключ от сейфа. Если юный мистер Джеймс, вопреки всему, чист и ни в чем не замешан, рисунок ему ни о чем не скажет. А вот если Патрик прав, и достопочтенная кошка знает, чье мясо съела, намек будет уместным – и вполне достаточным. Затем Патрик на старинный манер загнул левый нижний уголок карточки, обозначая тем самым цель визита – справиться о здоровье.

Приняв карточку, ливрейный бугай явно усомнился, впустить ли в дом частного сыщика, прогнать его без разговоров или же просто турнуть взашей. Но благовоспитанно загнутый уголок все же возымел действие. Бугай удалился куда-то в недра дома, сверкая и подрагивая на ходу, как медаль на груди ветерана. Патрик усмехнулся ему вслед и приготовился ждать.

Дожидаться пришлось недолго. Патрик и до ста досчитать не успел, как дверь вновь распахнулась.

– Достопочтенный Джеймс Кройдон примет вас, – с плохо скрываемым удивлением сообщил бугай.

Примет? Это хорошо. Интересно будет познакомиться.

Сын лорда не тянул ни на мистера Кройдона, ни тем более на достопочтенного Джеймса Кройдона. Самое большее – на Джеми. С виду ему было лет четырнадцать, от силы пятнадцать. Патрик просто не мог мысленно называть его иначе.

Если лорд Кройдон походил на бульдога, то юный Джеми скорее напоминал гончую – изящную, умную, нервную. Вот только бегать этой гончей было не суждено. Когда он поднялся навстречу гостю, Шенахан увидел, что мальчик сильно хромает, и вдобавок у него искривлена спина. Выглядел он и в самом деле нездоровым – прозрачный лихорадочный румянец на худых щеках и обметанные губы выдавали его состояние весьма красноречиво. Тем не менее, Джеми Кройдон принял посетителя не в постели, что было бы вполне извинительно для больного, а сидя в кресле, и на нем не было халата. Он был полностью одет.

– Добрый вечер, мистер Шенахан, – учтиво произнес Джеми. – Присаживайтесь, прошу вас. Я могу вам чем-то помочь?

Сказать, что Патрик растерялся – это еще ничего не сказать. Да, теперь он был уверен окончательно – даже размер отпечатков, и тот занял свое место в головоломке. Вот только это была совсем другая головоломка. Потому что Патрик не ожидал увидеть в особняке Кройдонов мальчишку с изувеченным телом и отменными манерами. По дороге сюда Шенахан прикидывал, как может повернуться беседа. А теперь он отлично понимал, что все его планы следует срочно выкинуть в ближайший камин. Пусть горят – так им и надо!

– Думаю, что да, – осторожно начал Патрик, когда Джеми, опираясь на трость, вновь опустился в кресло. – Видите ли, в департаменте, где служит ваш отец, случилась серьезная пропажа.

Джеми Кройдон не стал бросаться в атаку с воплем: «А какое это имеет отношение ко мне?» – который выдал бы его с головой. Он молча ждал – спокойно, терпеливо и доброжелательно.

Умен, чертенок.

– Исчез документ, за сохранность которого отвечал ваш отец.

Никакой реакции.

– Это так называемое «наследство королевы».

– Вот как? – голос мальчика звучал настолько естественно, что это казалось почти ненормальным.

– Вор вошел в департамент вместе с посетителями и где-то спрятался. Ночью он вышел из своего укрытия, отпер дверь кабинета, вошел и зажег свечу. После этого он открыл сейф и забрал документы. Затем он снова спрятался в своем убежище, предварительно забрав не только свечу и спички, но даже капнувший на пол стеарин, – продолжал Патрик, глядя на юного Джеми. – А утром он ушел, как обычный посетитель, и унес с собой все… кроме того, что не мог унести. Он оставил вот это.

Патрик отпер саквояж и достал оттуда стеклянные пластинки.

– Это отпечатки его перчаток. Стеарин, знаете ли. Отличные перчатки. – Шенахан чуть заметно подался вперед. – Вы ведь не выбросили их, мистер Кройдон?

Джеми не побледнел от страха и не покраснел от стыда.

– Нет, – ответил он с прежним учтивым спокойствием. – Они в кармане моего пальто.

Патрику подумалось, что он ослышался. Он был готов к отрицаниям – но Джеми не отрицал ничего. Он был готов и к случайно вырвавшимся словам, к испуганному признанию – но мальчик не был испуган, и в его словах не было ничего случайного.

Так не бывает.

Происходящее не просто выглядело, но и было неправильным. Чертовщина какая-то, да и только.

– Я не знаю, зачем вы затеяли эту шутку, мистер Кройдон, – прямо сказал Патрик, чтобы разом покончить со всей этой чертовщиной, – но она слишком затянулась. Я уполномочен изъять бумаги. Отдайте их мне.

– Это не шутка, – все так же спокойно ответил Джеми. – И бумаги я не отдам.

– Послушайте, – предпринял Шенахан новую попытку, – если вы хотели разрушить карьеру вашего отца…

Во взгляде Джеми промелькнуло что-то, напоминающее брезгливость.

– Мне совершенно безразлична карьера моего отца, – все так же вежливо ответил мальчик.

Ну, и что с ним делать? Зачем он стащил чертежи? Ведь не затем же, чтобы учинить международный скандал. Даже для сына Рэндалла Кройдона это было слишком!

– Тогда зачем вы взяли бумаги?

– Чтобы их сохранить, – твердо ответил Джеми.

Патрик устало провел ладонью по лбу.

– Так, – произнес он медленно. – А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее.

Джеми пожал плечами.

– Как вам будет угодно. Мой отец собирался подменить чертежи. Положить вместо них фальшивку. А настоящие чертежи и описание уничтожить. Я взял его ключи. Он ими и не пользуется, так что он ничего не заметил. Это было легко. Найти, где он записал кодовую комбинацию, было труднее, но я ее нашел. А потом забрал чертежи – так, как вы и рассказали. И оставил сейф открытым, чтобы никого из служащих не заподозрили. Вам довольно этих подробностей, мистер Шенахан?

Вот теперь головоломка действительно сошлась. Оставалось заполнить еще несколько лакун – но основная картина была ясна.

– Откуда вы узнали?

– Мне было бы трудно не узнать, – краем губ усмехнулся мальчик тяжелой взрослой усмешкой. – Ведь это я чертил для него подделку. Довериться человеку со стороны в таких делах, согласитесь, небезопасно.

– И он не опасался, что вы можете его выдать? – удивился Патрик.

– Не думаю, чтобы он считал меня для этого достаточно разумным, – очень просто произнес Джеми.

И Патрик поверил ему. Сразу и бесповоротно.

– Способность хорошо чертить еще не делает приспособление разумным существом, – все так же спокойно добавил Джеми.

И Патрик понял, наконец, чем было его спокойствие. Давняя ненависть, переплавленная в презрение, напряженное, как струна.

– Но ведь вы же его единственный сын… – сорвался с уст Патрика звенящий шепот.

– Нет, – покачал головой Джеми. – Я его главное разочарование. Калека. Слабак. Урод. Отброс. Таких, как я, в древней Спарте сбрасывали со скалы.

Представить себе брыластого Кройдона в виде древнего спартанца Шенахан так и не смог. Даже самое ирландское воображение на свете пасует перед настолько невыполнимой задачей.

Патрика замутило.

– Прогресс ослабляет нацию. – Джеми явно цитировал наизусть. – Он дает шанс всяким слабакам…

Патрик припомнил, что ему доводилось читать речи и интервью лорда Кройдона. Да… точно, он изрыгал эту мерзкую чушь, все верно…

– Медицинский аппарат, – произнес он, еле ворочая языком – говорить было мерзко, даже слова имели отвратительный вкус. – Который дает шанс калекам. Так он… поэтому?

– Да, – ответил Джеми.

Уничтожить шанс на здоровье…

Все было очень понятно и очень противно. Оставался разве что один вопрос.

– Джеми, – очень тихо произнес Шенахан, и мальчик устремил на него распахнутый взгляд. – Я понял все, кроме одного. Где вы прятались, когда ждали, пока все уйдут?

– Там такой шкафчик есть, – смущенно улыбнулся Джеми. – Там швабры хранятся и всякое такое прочее. Вы на него наверняка не обратили внимания. Он очень узкий. Взрослому туда не влезь. А я втиснулся. Правда, пришлось снять пальто и пиджак, и то едва сумел.

Патрик помнил этот шкафчик – потому что привык запоминать даже не особенно имеющие отношение к делу детали. Узкий – это еще не то слово. Снять пальто и пиджак и как-то запихать их рядом. А потом закрыть дверцу. И ждать стиснутым между холодной стеной и металлической дверцей… сколько часов? Выйти, забрать бумаги – и под утро снова вернуться в свое промозглое убежище. И снова ждать. С больной спиной и искалеченной ногой. Господи ты Боже всеблагий. А потом вернуться домой под дождем. Утром ведь шел дождь…

Слабак?

Рэндалл Кройдон, ты не только гнусная скотина. Ты еще и круглый идиот.

– Джеми, – по-прежнему тихо промолвил Патрик. – Дайте мне бумаги. Я знаю, кому их отдать на сохранение. Слово даю, он убережет их лучше, чем вы, я, мистер Ричи и все его ведомство вместе взятые.

– Мистер Шенахан, – помолчав, произнес мальчик. – Когда я в шесть лет упал с лошади, у меня не было шанса. Меня не очень удачно сложили. А потом я не вполне правильно рос. Я хочу, чтобы у тех, с кем это может случиться, шанс был.

– Я вас не подведу, – ответил Патрик.

* * *

– Только то, что в газетах… – задумчиво повторил Патрик. – А что вы скажете о катодных лучах в медицине?

– Заманчиво, – отозвался доктор Мортимер, наливая себе еще одну чашку кофе. – Но пока не очень применимо. Во-первых, это просто вредно. А во-вторых, слишком долго. Чтобы сделать просвечивание костей таза, нужно лежать под аппаратом неподвижно полтора часа. Полтора, Шенахан! Представляете, что может случиться за полтора часа там, где счет иной раз идет на минуты?

– Вполне, – кивнул Патрик. – А если не полтора? Новая конструкция. Новая эмульсия для пластинок. Если не полтора часа, а полторы минуты? Или даже меньше?

– А вот это, – очень серьезно произнес доктор Мортимер, – действительно открывает потрясающие возможности. Это был бы настоящий прорыв в медицине. Да вы и представить себе не можете…

– Думаю, все-таки могу, – возразил Патрик. – Доктор, я вам должен кое-что рассказать.

И он рассказал. Четко и подробно.

Вампир больницы Чаринг-Кросс и ее окрестностей слушал сыщика молча. И таким его Патрик еще никогда не видел.

– Я не могу оставить бумаги у Джеми, – сказал Шенахан, когда история его подошла к завершению. – Кройдон, конечно, дурак, но он все-таки может догадаться, кто имел доступ к ключам. И я подумал о вас.

– Спасибо, – негромко и все так же серьезно ответил Мортимер. – Все будет в порядке. Идите домой, Шенахан. Вы сутки на ногах, на вас же просто лица нет. Вам надо выспаться.

– А вы? – спросил Патрик.

Сейчас, когда главное было уже позади, он внезапно ощутил себя и в самом деле чудовищно уставшим.

– А я, – усмехнулся Мортимер, – заберу бумаги, посещу юного Джеми – как ваш друг и как врач, – согласитесь, врач ему сейчас просто необходим, – а потом проведаю лорда Кройдона.

– А его-то зачем? – опешил Патрик.

– Чтобы исправить старую ошибку, – вздохнул вампир. – Он трус и мерзавец. И боюсь, что не повстречайся я ему, он был бы и вполовину не так опасен.

– Это… секрет? – осторожно спросил Шенахан.

– Да какой там секрет, – махнул рукой Мортимер. – Дело было лет двадцать, может, двадцать пять тому назад. Я был тяжело ранен, и кровь мне нужна была срочно. Вы же знаете, как это происходит – нажать на сонную артерию, подождать, пока человек потеряет сознание, и выпить несколько глотков. А я и сам был едва ли в сознании, и мои пальцы соскользнули. Он очнулся раньше, чем я закончил пить.

– Лорд Кройдон? – зачем-то переспросил Патрик, хотя ответ был очевиден.

Мортимер кивнул.

– Знаете, Шенахан, я долго живу и многое видел. Но я и не упомню, когда я видел другого такого труса. Да еще и с самомнением. И оно рухнуло в пыль. Он увидел силу, перед которой он беспомощнее мыши. Силу, которой ему нечего противопоставить. И захотел сам быть силой, перед которой трепещут. А поскольку он полнейший дурак и к тому же мерзавец…

– Я понял, – кивнул Патрик. – А он никому не пытался рассказать?

– Нет, конечно, – а кто бы ему поверил? Поначалу я приглядывал за ним на всякий случай. А потом перестал. Очень уж тошно было от его разглагольствований. Зря перестал. Это была ошибка.

* * *

Лорд Кройдон собирался приятно провести вечер в своей библиотеке за бокалом портвейна и размышлениями о том, как прекрасно, что треклятые чертежи исчезли. Однако его ожиданиям не суждено было осуществиться.

В дверь постучали.

– Да! – раздраженно рявкнул лорд. – Войдите!

Дверь отворилась, и перед лордом предстал давнишний незнакомец, чье лицо до сих пор виделось ему в ночных кошмарах. Он был точно таким же, как и двадцать три года назад. Но ведь так не бывает?

– Добрый вечер, – произнес незнакомец и приятно улыбнулся, блеснув великолепными клыками. – Вы меня еще помните?

– Ып… – сказал лорд, принимая окраску благородного пурпура.

– Вижу, что помните, – благожелательно заметил вампир и уселся в кресло напротив Кройдона. – Это не может не радовать.

Лорд изо всех сил постарался кивнуть в знак того, что – да, он тоже рад, и даже очень. Получилось неубедительно.

– Я пришел побеседовать с вами о жизненных принципах, – невозмутимо сообщил вампир. – О ваших жизненных принципах.

Судя по виду лорда Кройдона, он едва ли мог вспомнить, что означает это слово. Но вампира такая мелочь смутить не могла.

– Насколько я знаю, вы считаете, что слабые, больные и калеки не имеют права на жизнь, не так ли? – все с той же приятной улыбкой осведомился вампир.

Кройдон смотрел, как играет свет на его клыках, и не смел даже вздохнуть.

– И что право сильных – решать их судьбу, – добавил вампир. – Надеюсь, моя сила не вызывает у вас сомнений?

– Ва-ва-ва… – пролепетал лорд, покрываясь холодным потом. Это клыкастое чудовище каким-то образом вынырнуло из кошмарных снов и вернулось во плоти, чтобы решить его судьбу. По праву сильного, о котором он так долго распинался.

– Похоже, мне предстоит крайне содержательная беседа, – усмехнулся вампир. – Поверьте, нам есть о чем поговорить…

* * *

Спустя два дня доктор Мортимер вручил Патрику бумаги и кратко сообщил ему, что опасность миновала, и чертежи можно вернуть на прежнее место. Расспросить его подробнее Патрику не удалось: в отделение привезли тяжелого больного, и доктор торопился на операцию. Но Шенахан и не подумал усомниться в его словах. Если Роджер говорит, что все в порядке, значит, так оно и есть. Поэтому Патрик отнес чертежи мистеру Ричи с чистой совестью.

– Мне удалось вернуть бумаги, – сказал он, протягивая министру документы.

– А кто стоял за этим похищением? – осведомился мистер Ричи.

Патрик покачал головой.

– Я не хотел бы называть этого человека, – твердо произнес он. – По сути дела, он выкрал чертежи, чтобы их спасти. Он случайно узнал, что их хотят уничтожить, и не нашел другого способа помешать злоумышленнику. Как только он убедился, что чертежи будут в безопасности, он сам отдал их мне.

– Что ж… – медленно произнес министр. – Если дело обстоит так, я не буду настаивать. Храните ваш секрет, мистер Шенахан. И передайте похитителю мою благодарность. Главное, что все завершилось благополучно. Хотя для лорда Кройдона это уже не будет иметь значение. К сожалению, вчера он подал в отставку по состоянию здоровья.

Насколько Патрик мог судить, это «к сожалению» в переводе с дипломатического языка на обычный означало «Боже, да я в себя прийти не могу от счастья!». Вот только откуда это счастье взялось? Не далее, как пару дней назад лорд Кройдон был здоров, как бык.

– Он чем-то болен? – осторожно поинтересовался Патрик.

Мистер Ричи окинул его проницательным взглядом умного старого тигра.

– Его милость не увидел в тумане кеб. Несколько тяжелых переломов, повреждена спина. Одним словом, несчастный случай. Лорд Кройдон прикован к постели. И это надолго. Возможно, навсегда. Точнее можно будет сказать, когда новый аппарат профессора Макферсона войдет в медицинскую практику. А до тех пор доктора не решаются сделать точный прогноз.

Патрик не был вполне уверен в уместности слова «случай». Но – как знать? В конце концов, он ведь не присутствовал при том, как вампир больницы Чаринг-Кросс и ее окрестностей доктор Роджер Мортимер исправлял свою давнюю ошибку.

## Владимир Аренев. Клювы и щупальца

> Здесь, в Тихом океане, вода, хотя бури и не приводят ее в волнение, все же никогда не остается спокойной, ибо она не перестает чувствовать возбуждение, которое царит на юге.

> Чарльз Дарвин. Путевой дневник

Быть первым далеко не всегда почетно. Одно дело, если ты впервые производишь картографирование побережья Южной Америки, совсем другое, если твое судно – впервые же в истории мореплавания – сталкивается с останками исполинского головоногого моллюска. Еще хуже – если это происходит в полный штиль, когда судно дрейфует в тумане, а на борту у тебя находится молодой и дотошный натуралист.

– Хорошо, пусть вытаскивают, – отмахнулся капитан Роберт Фицрой. – Но скажите ему, Уикем: при первых же признаках разложения я велю выбросить кракена за борт. Даже мое увлечение естественными науками имеет пределы.

Разумеется, сам он не сдержался и вышел посмотреть. В конце концов, уж если и существует нечто безграничное, так это любопытство.

То, что матросам удалось вытащить из воды, выглядело довольно странно. Бугристые бурдюки черного цвета, от одного до шести футов в диаметре, с явно выраженными глазами, причем значительно более крупными, чем у обычных осьминогов. А вот щупальца оказались без перепонок и скорее напоминали длинные, тонкие, чрезвычайно прочные кнуты; росли они изо рта двумя группами, по восемь в каждой.

Однако больше всего капитана поразили клювы этих созданий – они были отчетливо видны и заставили Фицроя задуматься над тем…

– Для какой же добычи предназначен такой инструмент!.. – Дарвин уже стоял на коленях рядом с тушами и что-то помечал в своей записной книжке. – Согласитесь, капитан: чертовски напоминает клюв одного из галапагосских вьюрков… той, похожей на дубоноса разновидности… – Он закончил писать и поднялся, весьма воодушевленный.

– Сомневаюсь, что на дне океана найдется достаточно орехов, чтобы прокормить хотя бы одного дубоноса или вьюрка – не говоря уж об этих моллюсках.

– Ну, скоро выясним. – Дарвин прошелся вдоль выложенных в ряд туш, словно кухарка по мясному ряду. Сказал с предвкушением: – Уверен, хотя бы одно из этих головоногих перед тем, как всплыть, отобедало.

Фицрой – тоже недавно отобедавший – почувствовал, что все-таки, кажется, вплотную приблизился к пределам своего любопытства. Он уже намеревался пожелать натуралисту удачи и заняться более продуктивными вещами, нежели наблюдение за вскрытием, но в этот момент боцман ткнул носком в дальнюю тушу и заметил:

– А один-то, похоже, еще живой.

Оказалось – живы два, самых мелких. Каким-то чудом Дарвину удалось выторговать у боцмана пару пустых бочек. Их наполнили соленой водой и в каждую посадили по спруту. Фицрой не возражал. По его мнению, это обеспечивало хоть каким-то развлечением застрявший посреди Тихого океана экипаж. Тварей с легкой руки судового врача Бенджамина Байно назвали «баклажанчиками», пытались подкармливать выловленной рыбой, бились об заклад, который из двоих выпустит струю воды помощней и повыше.

Дарвин в первый же день вскрыл три другие туши, однако без сколько-нибудь значимых результатов. Желудки «баклажанчиков» оказались пусты. Строение тел позволяло предположить, что эти создания действительно сродни осьминогам, кальмарам и каракатицам, – но имелись различия, и существенные. Помимо упомянутого клюва, Дарвина сильно смущал мозг: он был у «баклажанчиков» несоизмеримо крупнее, чем у прочих головоногих. Вдобавок вопрос питания был отнюдь не умозрительного характера: от рыбы «баклажанчики» отказывались. Грызли ее, иногда откусывали голову или хвост, но дальше этого дело не шло.

Фицроя же во всей этой истории тревожило другое. Перед тем, как обнаружить за бортом «баклажанчиков», «Бигль» натолкнулся на что-то. Лейтенант Уикем поначалу сделал вывод явно ошибочный: заметив щупальца, предположил, будто речь идет о легендарном кракене. Но «баклажанчики» были значительно меньше кракена. Это вполне устраивало Дарвина (кракена он так запросто не сунул бы в бочку) – а вот Фицрой задавался вопросом простым и очевидным: если мы не могли столкнуться с «баклажанчиками», то с чем же тогда мы столкнулись?

Впрочем, и это казалось пустяком, когда речь заходила о делах более насущных.

– Вы уверены, что корабль не сбился с курса? – в сотый раз спрашивал преподобный Ричард Мэттьюз. – Эти изменения течений, о которых вы рассказывали… не могли ли они унести судно… ну… просто унести… А что, если мы не приближаемся к Таити, а наоборот, удаляемся от него?..

Преподобный, конечно, слегка повредился разумом после неудачной миссии на Огненной Земле. Местные жители оказались не расположены к тому, чтобы безоговорочно принять в сердца свои Слово Божье, – а вот блага цивилизации принять готовы были, именно безоговорочно и безвозмездно. В бухте Вулья, где команда оставила миссионера вместе с двумя огнеземельцами, тот пережил худшие дни в своей жизни. Стоило «Биглю» скрыться из поля зрения – и местные дикари тотчас принялись избавлять Мэттьюза от утвари, мебели, одежды и белья. Тщательно отобранные и бережно упакованные, эти предметы проделали долгий путь лишь для того, чтобы перейти во владение к созданиям, которые и понятия не имели об их истинной ценности. Что знали они о бобровых шапках и супных мисках? О чайном сервизе и тонком белом полотне? Наконец, о винных стаканах и платяных шкафах красного дерева?!

По правде сказать, капитан Фицрой несколько сомневался в душевном здоровье преподобного еще в момент погрузки всего этого миссионерского инвентаря, – однако после избавления Мэттьюза от общества упомянутых дикарей окончательно утвердился в своем мнении.

В сотый раз лейтенант Саливан пояснял, что нет никаких оснований для беспокойства. Да, в феврале в Чили случилось мощнейшее землетрясение, каковое команда «Бигля» имела возможность наблюдать в окрестностях Вальдивии. Верно, катаклизм причинил немало бед: разрушены города, пострадали острова. Из-за переменившихся океанских течений разбилось о скалы исследовательское судно «Челленджер». Однако – нет, нет и нет! – течения переменились не настолько, чтобы сейчас, спустя восемь месяцев после катастрофы, «просто унести» «Бигль» к берегам какой-нибудь Антарктиды.

Преподобный слушал, покусывая губы и дергая скверно выскобленным подбородком. Порой даже кивал. Но явно не верил ни единому слову.

Чтобы хоть как-то отвлечь Мэттьюза от навязчивых мыслей, капитан попытался переменить тему.

– «Успехи»? – переспросил Дарвин. – Ну, в некотором роде это можно и так назвать. Я не то чтобы дрессирую… скорее наблюдаю и развиваю отдельные их привычки.

– По-вашему, эти твари умны? – уточнил художник экспедиции Конрад Мартенс. – Просто из-за того, что когда кто-нибудь подходит к бочке, они плюются водой из этой своей трубки?

– Эта трубка называется сифоном… впрочем, не важно. Вы же видели сами, Мартенс: они делают это, только когда вы стучите определенным образом по краю бочки.

Доктор Бенджамин Байно хмыкнул:

– И делают довольно метко, чего вы, Мартенс, не могли не заметить.

– Случайность! Чистая случайность! – Потом он махнул рукой и расхохотался: – Ну, или эти слизни разумны настолько, что уже понимают человеческую речь.

– И слышали, как вы о них отзывались!

– Более того – мнения своего не переменил! Уродливые твари, вдобавок чертовски подвижные. Так и передайте своим воспитанникам, Дарвин: если они будут отворачиваться или брызгать в меня водой – сдохнут раньше, чем я закончу рисунки. Хотя – что за беда, дохлых будет проще изобразить.

Дарвин помрачнел: он, очевидно, надеялся, что «баклажанчиков» удастся сохранить живыми как можно дольше. По крайней мере – до тех пор, пока «Бигль» окажется в местах, где Дарвин сумеет раздобыть соответствующие стеклянные колбы и запасы формалина.

Фицрой сочувствовал молодому натуралисту и разделял его тревоги. Более того: знал, что вопреки заверениям лейтенанта Саливана, судно… не то чтобы сбилось с курса – просто на данный момент не представляется возможным определить его точное местонахождение. Слишком густой туман, слишком давно дрейфуем…

Ночью ему приснились чертовы «баклажанчики» и даже цилиндр, правда, не стеклянный, а отчего-то металлический. Впрочем, в последнем Фицрой не был уверен. Стенки светились мягким, желтым светом, капитан словно бы плыл в этом цилиндре изнутри, а снаружи – казалось ему, – снаружи смотрели чьи-то внимательные, безразличные глаза. Глаза Великого Экспериментатора. Хозяина этого Музея.

Ровно тот же взгляд чудился ему в последующие дни – сквозь молочную густоту тумана и даже в редкие часы, когда пелена рассеивалась.

«Бигль» медленно двигался в заданном, если верить компасу, направлении. Команда изумлялась новым трюкам «баклажанчиков», Мартенс трудился над своими рисунками, Мэттьюз выказывал опасения, и только Дарвин с каждым днем все более воодушевлялся.

– Я и раньше знал, что они сообразительны… ну, точнее, их собратья. На Сант-Яго я ведь наблюдал за спрутами – как они прибегали к разнообразнейшим уловкам, чтобы остаться незамеченными. Они словно ясно понимали, что я гляжу на них! Меняли цвет, выбрасывали облако чернил, крались, будто кошка… Но эти!.. Эти, по-моему, умнее кошек и даже собак!

– С чем же вы сравните их? – посмеиваясь, уточнял Бенджамин Байно. – С обезьянами? Или, может быть, с самим человеком?

– Но вы же видели! Видели своими глазами: сегодня Улисс действовал совершенно сознательно! И Атлант – он ведь каждый день выбирается из бочки и пытается ходить, пытается справиться с тяжестью собственного тела!..

– Да это он пытается удрать от безжалостной кисти нашего микеланджело! – хохотнул доктор Байно.

– А может, наоборот: от кое-чьих не столь уж колких острот? – Мартенс кивнул Дарвину: – Что скажете – по-моему, рисунки удались на славу. Как будто этот ваш Атлант нарочно позировал. А уж когда он попытался завладеть моим карандашом!..

Все это время преподобный Мэттьюз сидел, глядя в глубины своей чайной чашки с отстраненным, полусонным выражением лица – ровно с таким, должно быть, Моисей внимал терновому кусту. К счастью, чашка от возгорания пока воздерживалась.

Однако больше капитана Фицроя волновало сейчас то, как у преподобного Мэттьюза обстоят дела с голосами.

Оторвавшись от созерцания кругов на поверхности, миссионер вскинул голову:

– Вы, господа, говорите так, словно эти твари и в самом деле разумны! Но это… это вздор! Абсурд, нелепица!

– Ну а почему нет? – Мартенс раскурил короткую, изящную трубочку и выпустил к потолку несколько пушистых колец. – Вот что, по-вашему, отличает, допустим, дикаря от пса? Ну, кроме наличия души. Привязанность к родным и близким? Способность сопереживать? Склонность к творчеству? Или, может, умение обучаться? Так если постараемся – согласитесь, эти Дарвиновы воспитанники дадут фору тем же дикарям, с которыми вы имели дело на Огненной Земле.

Фицрой слушал их спор со странным чувством: словно обсуждали его собственную неудачу. Может, так оно и есть – в конце концов, этой экспедиции могло не быть, если бы во время прошлой капитан не взял с собой в Англию нескольких туземцев. Двое мужчин, маленькая девочка и мальчик, купленный у родителей за перламутровую пуговицу. Джемми Пуговица, так он себя теперь зовет. Один из туземцев умер от оспы, трое других… капитан решил вернуть их на родину, и вот – вернул.

Были ли они умнее своих сородичей? Были ли… человечнее? Ведь если бы не вмешательство Фицроя, и они ходили бы нагишом, с безразличием наблюдали за страданиями собственных детей, в голодные годы убивали своих старух… Чем они лучше диких зверей? И как отнеслись бы сами к тому, что кого-то другого, не их, белый человек увез бы за море и вернул… в другом обличье. В конце концов, мать Джемми тосковала по нему в первые дни – но увидев после разлуки, лишь удивленно взглянула и ушла, чтобы заняться более насущными делами.

Кто из них счастлив сейчас: те, кто никогда не вкушал от благ цивилизации, или Джемми, Фуэгия и Йорк? И были ли эти трое счастливы прежде – в Лондоне?

– …но это, – говорил Дарвин, – в конечном счете неизбежно. Там, где преподобный Мэттьюз потерпел поражение, рано или поздно высадится другой миссионер! В конце концов туземцы поймут, для чего предназначены все наши супницы, подсвечники и простыни. И как следует носить башмаки.

– И что такое огнестрельное оружие, – добавил доктор Байно. – А главное: почему им следует его бояться.

– Все это пустое, – отмахнулся художник. – Даже если они поймут или просто учуют опасность, которую несет их нынешнему укладу белый человек, – как смогут защититься и что противопоставят? «О, это так отвратительно: позволять старухам доживать век среди людей! Нельзя идти против законов природы!» «Мы не должны брать в рот ни капли огненной воды, поскольку она противна нашим многовековым традициям!» – Он снова затянулся, щурясь сквозь клубы дыма. – Вон, японцы устроили себе изоляцию – и чем это закончилось? Подыграли голландским торговцам-кальвинистам, только и всего. Есть вещи, которые не остановишь – все равно что голой… хм… ладонью затыкать дыру в плотине. Протекла так протекла. И с прогрессом та же история: черта с два его изолируешь. Те, кто отмечен им, неизбежно будут изменять других. Раздувать, так сказать, искры разума.

– Подумать только! Не вы ли, Мартенс, еще позавчера считали «баклажанчиков» неразумными тварями!

– Ну, в отличие от других, я умею признавать свои ошибки.

Преподобный смотрел на них, покусывая нижнюю губу. Рука дрожала, несколько капель пролилось на колени, но он даже не заметил.

Перед сном Фицрой отправился к бочкам – в который раз взглянуть на подопечных Дарвина. Атлант отдыхал, устроившись на дне и плавно помахивая щупальцами. Блестящий, похожий на крупную пуговицу глаз повернулся и уставился на капитана, потом моргнул и закрылся.

Улисс… Улисса в бочке не оказалось. Как и свой легендарный тезка, он отправился в странствие – и был обнаружен капитаном на полуюте, над каютой, которую занимали Дарвин и штурман Джон Стокс. Сейчас Стокс как раз стоял у штурвала – а Улисс распластался рядом, будто верный пес.

– Помогает тебе не сбиться с курса?

Стокс глянул на спрута:

– Присматривает за мной, не иначе, сэр.

– Надеюсь, он принесет нам удачу.

– В крайнем случае, – невозмутимо заметил Стокс, – разнообразит нам меню. Учитывая, что они ни черта не жрут, удивительно, как вообще протянули так долго. Хотя, конечно, я слышал про черепах и крокодилов, которые голодали в зверинцах месяцами.

Капитан рассеянно покивал. Некая мысль все не давала ему покоя, однако Роберт Фицрой, пожалуй, не готов был ею делиться с кем бы то ни было.

Он посмотрел на неуклюжее тело Улисса – сейчас фиолетовое, с вкраплениями алых пятен. «Баклажанчик» лежал неподвижно, только ритмично подрагивали два внешних щупальца.

«Нет, это вздор. Разумеется, вздор!»

– …настолько ли они разумны, чтобы иметь представление о, собственно, Высшем Разуме? – спрашивал тем временем, поднимаясь из кают-компании, Мартенс. – Вопрос, верно? Вопрос вопросов! – Подчеркивая свои слова, он взмахивал уже погасшей трубкой и хмурил брови.

Заметив Улисса, художник двинулся к нему. На ходу он рылся в карманах, пока наконец не извлек смятый листок и карандаш.

– Ну-ка, приятель! Повторим утренний трюк твоего друга? – Он положил перед моллюском расправленный листок и подмигнул: – Давай!

Утром Атлант на глазах изумленных матросов сам подошел к Мартенсу, когда тот в очередной раз пытался увековечить его образ для науки. «Баклажанчик» как будто позировал, когда же Мартенс присел рядом с ним на корточки, – протянул одно из щупалец и, мягко ухватив за карандаш, потянул к себе… Изумленный художник выпустил карандаш из пальцев, и Атлант принялся водить грифелем сперва по палубе, а когда Мартенс положил перед ним раскрытый блокнот – по бумаге.

То, что изобразил Атлант, сложно было назвать собственно рисунком. Скорее это были узоры сродни тем, что оставляет на обоях ребенок, завладевший кусочком угля, – и все-таки Мартенс благодаря им сделался безоговорочным симпатиком обоих моллюсков. Он был уверен, что щупальцем Атланта водила если и не осьминожья муза, то по крайней мере ясный разум. Да, пока еще примитивный, да, ограниченный – однако же разум!

– Давай, приятель! – Художник наклонился к Улиссу и протягивал на ладони карандаш. – Ты ведь не глупее своего друга, я уверен.

«Баклажанчик» чуть подался назад, меняя цвет с фиолетового на угольный. Он неуверенно выпростал одно из средних щупалец и все же взял карандаш. Помахал им в воздухе, словно разглядывал со всех сторон.

И сунул в клюв.

Раздался приглушенный хруст, Улисс приподнялся на щупальцах и заскользил вбок, оставив на палубе обломки карандаша.

– Я посрамлен, – сказал с невозмутимым выражением лица доктор Байно. – Они действительно чертовски разумны. К тому же обладают превосходным вкусом, как мы видим на примере Улисса. Он не только по достоинству оценил ваши работы, Мартенс, – он еще и уберег вас от разочарований, связанных с созданием новых.

– Или же, – тихо добавил Дарвин, – карандаш напомнил ему нечто, чем эти моллюски питаются в обычных условиях.

– Тогда нам следует озаботиться поиском их родины. Колонии дикорастущих карандашей… да мы на этом сколотим целое состояние!

Они ушли, продолжая пикировку, а Фицрой подобрал и разгладил брошенный листок. Все эти линии, проведенные Атлантом… разумеется, в них не было ни малейшего смысла. Но что-то такое они пробуждали в воображении капитана.

Этой ночью он плохо спал, и снились ему линии, линии, бесконечные линии, что терялись в тумане.

Разбудил его лейтенант Саливан.

– Вы пьяны? – холодно спросил капитан. – Что значит «пропали»? Вы хоть отдаете себе отчет?..

Он говорил, одеваясь, потому что в глубине души знал: все это правда. И боялся только одного: что знает также причину, подоплеку случившегося.

– А что вахтенные? Что, черт подери, говорят вахтенные?!

– Вахтенные утверждают… – Лейтенант кашлянул. Был он бледен, по лицу катились крупные капли. – Сэр, они утверждают, будто ничего не происходило.

Капитан почти оттолкнул его, взбежал по трапу наверх. Огляделся, стискивая кулаки.

– То есть, – процедил, – совершенно ничего? Ни звука, ни движения?

– Нет, сэр.

– Иными словами, оба вельбота попросту растаяли в воздухе? В тумане?

– Один мы уже нашли, сэр. Собственно… – Саливан снова кашлянул. – Собственно, благодаря ему мы и обнаружили… пропажу… сэр.

– Надо полагать, кто-нибудь споткнулся о него на пути в гальюн.

– Нет, сэр. Вельбот плавал рядом с судном, сэр. И, сэр, постукивал о борт. Сейчас Уикем с матросами пытаются поднять его обратно.

– Сколько человек пропало? Господи, Саливан, не смотрите так, будто я проявляю невиданные чудеса прозорливости! Или полагаете, вельботы сами собой спрыгнули за борт? Да не стойте вы истуканом, всю команду живо на палубу!

– И?..

– И остальных тоже. Проверить, что еще взяли: оружие, припасы…

– Бочки, сэр. Я не стал говорить, поскольку… это мне показалось не таким уж важным… сэр.

– С моллюсками.

– Так точно, сэр!

– Где преподобный? Найдите мне Мэттьюза, немедленно.

Разумеется, его не нашли. Фицрой этому даже не удивился – а вот пропажа художника загнала капитана в тупик.

«Хотя… если преподобный вообразил, будто обязан избавить нас от моллюсков, порождений дьявола… если, допустим, Мартенс хотел спасти их и выбор был: увезти и сбросить бочки в море или попросту убить “баклажанчиков”… Нет, не сходится! Не сходится! Какой-то, Господи, бред, вздор! Не то, не то!..»

Была глухая ночь, фонари не разгоняли туман, свет словно увязал в ватных клочьях.

– Ни компаса, ни припасов – ничего не взяли, сэр.

– И ведь черта с два найдешь их, – проворчал штурман Стокс. – В такой мгле… Разве только подождать до утра – вдруг прояснится.

Фицрой кивнул ему:

– Зажечь огни, сколько можем. До утра судно продолжает дрейфовать, дальше по ситуации.

Он прошелся, заложив руки за спину. Потом кивнул, скорее самому себе. И повернулся к штурману:

– Стокс, вы за старшего.

– Сэр?

– Саливан – четырех добровольцев на весла. Припасов на сутки, запасной компас. Приготовьтесь в крайнем случае спустить ял, понадобится – будем стрелять в воздух.

– Капитан, не лучше ли дождаться рассвета… сэр?

– Намного лучше. Но если я прав, преподобный находится не в том состоянии, чтобы мы могли рисковать.

Из своей каюты на палубу поднялся Бенджамин Байно с саквояжем в руке.

– Если вы правы, – сказал он недовольно, – вам потребуется врач. Не для преподобного, так для нашего микеланджело. Вряд ли Мартенс присоединился к нему по собственному желанию. И с веслами управляться я умею, сэр.

– И я, сэр!

Фицрой покачал головой:

– Одного врача нам вполне хватит, Дарвин. А если вы беспокоитесь о судьбе ваших подопечных…

– Нет, сэр, – отрезал тот. – Я беспокоюсь о том, что видел в снах, сэр.

Кто-то из матросов – вопреки отнюдь не располагающей к этому ситуации – хохотнул. Другой пошутил по поводу снов, которые, безусловно, каждому доводится видеть, если давно не общался с дамами.

Остальные молчали. И некоторые смотрели на Дарвина со странным выражением на лицах.

– Вы ведь поняли, что я имел в виду, – уточнил натуралист, когда вельбот двинулся сквозь густой туман, прочь от «Бигля». – Вы ведь поняли, сэр.

– Берите чуть левее, – сказал Фицрой. Он полуприкрыл глаза и спросил себя, не подобное ли чувство испытывает голубь, который через полстраны летит к знакомому чердаку. Ты знаешь куда, и ничего здесь от тебя не зависит. Просто двигаешься вперед, как по ниточке. Что бы ни ждало тебя на чердаке.

– Преподобный жаловался, – неожиданно сказал Байно. Он ворочал веслом спокойно, почти небрежно. И смотрел, когда говорил, мимо капитана. – Несколько дней назад… то есть, он и раньше-то… но раньше это были обычные страхи. После Огненной Земли, вы и сами знаете, душа у него была не на месте. Поэтому, сэр, я и не обратил должного внимания.

– Это все защитная реакция, – уверенно сказал Дарвин. – Ну да, разумеется. Мне следовало раньше догадаться. Осьминоги ведь, если их напугать, выпускают чернильное облако…

– А «баклажанчики», значит, сводят людей с ума? Насылают дурные сны, так, по-вашему? – Байно покачал головой. – Не усложняйте, Дарвин. Люди просто устали… только в случае с преподобным усталость наложилась на пережитое раньше – вот и привело к чему привело.

– Ну подумайте сами: а что, если Улисс и Атлант… если для них не в новинку находиться на суше? Они ведь становятся совершенно беспомощными. И даже чернила – как бы им помогли здесь чернила? А выпустить некое летучее вещество, которое отпугивало бы врага, – отчего нет? Как скунсы или хорьки…

– Простите, мистер Дарвин, – отозвался один из матросов, Джеремийя Филлипс. – Мы же все там были, ну, сколько раз мимо ходили, рядом стояли. Ничем таким не пахло же. Хотя, – добавил он, помолчав, – ну, если вы правы – это ж значит, нам надо какие-то повязки на лицо сделать, а? Ну, раз эти твари сумели сбить с толку не только преподобного, а даже мистера Мартенса… Я бы не хотел, знаете, остаток жизни слюни пускать и пялиться на какие-нибудь уродские развалины, которые и существуют-то лишь в моем мозгу.

Доктор, услышав эти слова, заметно помрачнел.

– Сделаем, – сказал, – повязки.

Больше он не спорил и вообще не разговаривал, и остальные тоже молчали.

Второй вельбот они догнали минут через сорок. Точнее Фицрой сказать не мог: еще на «Бигле» он обнаружил, что часы показывают какое-то невообразимое время. Видимо, вот так невовремя сломались.

Вельбот лежал, завалившись на правый бок. Весла были здесь же, на камнях, прямо в луже зеленоватой, смрадной воды. Рядом темнели перевернутые бочки. Байно присел возле одной, заглянул, подсвечивая себе фонарем.

– Повязки бы нам, – напомнил Джеремийя Филлипс. – А то, верите, мне начинает казаться… – Он оборвал сам себя и сплюнул в бурый, влажный ил.

– Пусто, – сказал, поднимаясь, Байно. Он понюхал пальцы, которыми изнутри провел по стенке бочки: – Никакого особого запаха, Дарвин.

Тот на его слова даже внимания не обратил. Подошел вплотную к Фицрою, заглянул в глаза:

– Сэр, если я прав… не исключено, что мы подвергаемся смертельной опасности. То, что я вижу… и то, что, несомненно, видите вы все… это ведь напоминает наши сны, верно? Но если мы находимся под воздействием сильных галлюциногенов…

– Это просто остров! – отрезал Фицрой. – Да и не остров, собственно, а горстка камней посреди океана. Настолько незначительная, что ее даже не отметили на картах. – Он для убедительности притопнул ногой: – Видите? Твердая, устойчивая поверхность. Если бы мы бредили и все это нам чудилось – как думаете, далеко мы ушли бы по ней?

Дарвин явно намеревался возразить, но Фицрой не дал ему и рта раскрыть.

– Сейчас мы отправимся по следам, – капитан указал на мокрые отпечатки сапог. – Найдем Мартенса с Мэттьюзом. И – так или иначе – убедим их вернуться на «Бигль». Все рассуждения о природе моллюсков и прочих материях отложим до лучших времен. К рассвету мы должны быть на борту. Уилкинсон, – обратился он к четвертому из добровольцев, – остаетесь сторожить вельботы. При малейшей угрозе стреляйте в воздух, мы придем. Если же потребуется, воздухом не ограничивайтесь, однако постарайтесь без смертельных ранений.

Следы вели в глубь этого диковинного нагромождения скал. Туман рассеивался, однако темень стояла непроглядная, и фонари не слишком-то помогали. Их свет выхватывал лишь фрагменты поверхности: застывшие под разными углами плиты, горбы, впадины. Порой то там, то здесь под наносами ила Фицрою мерещились некие узоры, но ни гармонии, ни симметрии в них совершенно не было – казалось, что в этом отсутствии даже проглядывает некая сознательная закономерность. Закономерность, какой бывают наполнены худшие, подлейшие из кошмаров.

– Пожалуй, – вполголоса произнес Байно, – вы, Филлипс, были правы. Не знаю насчет воображаемых осьминожьих выделений, но если бы повязки хоть отчасти избавили нас от здешнего смрада, – уже ради этого стоило бы их сделать. Что скажете, сэр? Мне ведь доводилось ходить на китобоях – и то, знаете, там было как-то полегче.

Действительно: казалось, сами камни источают здесь густую, маслянистую вонь. Фицрой уже готов был согласиться с Байно и задержаться, чтобы изготовить повязки…

– Смотрите, сэр, – прошептал Дарвин. Он опустил свой фонарь и знаком велел Филлипсу сделать то же самое.

Тропа уходила вниз, в каменный лабиринт из все тех же плит, расщелин, глыб, – и там, впереди, на мгновение вдруг показались два силуэта. Они шагали с трудом, странно сгорбившись и безвольно покачивая руками.

Миг – и оба скрылись за очередным нагромождением углов и линий.

Ни капитану, ни Дарвину с Байно, ни Филлипсу даже в голову не пришло окликнуть этих двоих.

– Проклятье!.. – Судовой врач оглянулся на Фицроя с беспомощным, растерянным выражением на лице. – Я до последнего надеялся, что Мартенса это не коснулось. Думал, только преподобный двинулся умом. Но… отчего?.. что они увидели такого?.. – Байно потряс головой. – К дьяволу. Не важно. Мы все равно должны… если уж не спасти – по крайней мере облегчить их мучения.

Они переглянулись.

– Попытаемся связать их, – сказал после паузы Фицрой. – Попытаемся доставить на борт. Я отвечаю за них. Но вы, если хотите, можете подождать меня здесь.

Байно опустил взгляд, стиснул кулаки. Все они понимали: если Фицрою придется идти одному, у него не останется выбора. Один он не сумеет обезвредить тех двух. Значит – только стрелять. Чтобы облегчить мучения.

– Слишком просто, – сухо усмехнулся Байно. – Этот микеланджело так легко не отделается, сэр. Попытаемся, сэр. Я слышал, бывали случаи, когда люди приходили в себя месяцы, годы спустя.

– Нам потребуется отвлечь их внимание. – Дарвин поднял фонарь, кивнул матросу. – Мы с Филлипсом пойдем в обход, не скрываясь. А вы…

– А мы, – сказал Фицрой, – дождемся, пока они вас заметят.

Идти без фонарей оказалось проще, чем ожидал капитан. Оставшись без света, они с Байно поняли, что покрывающий камни ил словно источает сияние – гнилушное, текучее, однако же вполне достаточное, чтобы не спотыкаться об углы и выбоины.

Беглецов удалось настичь в ущелье, образованном вздыбившимися плитами. Эти двое стояли перед исполинским дверным проемом. То, что служило дверью, – некая поверхность из материала, схожего скорее с металлом, нежели с камнем, – беззвучно съезжала куда-то в глубину, двигаясь при этом словно бы по диагонали, вопреки всем законам природы.

«Стойте! – закричал Роберт Фицрой. – Ни с места!»

Но он не сказал ни слова, ни одна мышца не подчинялась его воле.

Поскольку сейчас – понял он без страха и отчаяния, разве что с легким удивлением – сейчас другая воля подчинила его себе.

Он опустился на колени, рядом встал на колени судовой врач Бенджамин Байно. И две фигуры с чудовищными горбами на спине тоже склонились перед тьмой, которая медленно потекла из дверного проема.

Смотреть на нее Фицрой не отваживался, поэтому не сводил глаз с «баклажанчиков», которые висели, обхватив плечи и шеи Мэттьюза и Мартенса. Для чего бы ни использовались в естественных условиях клювы этих осьминогов, сейчас они сжимали мертвой хваткой шеи миссионера и художника. Однако Фицрой не сомневался: те подчиняются Улиссу и Атланту вовсе не из страха. Мысли его каким-то невероятным образом вдруг оказались не то чтобы переплетены – скорее совмещены в неком едином пространстве и времени с мыслями и побуждениями Мэттьюза и Мартенса. Он ощущал физическую усталость обоих, растерянность преподобного, острое любопытство художника. Но кроме того, он проникал в мысли тех двоих, что сидели сейчас на плечах его людей.

Тех двоих, что прежде проникали в сны его команды. Тех, кто подчинил своей воле Мэттьюза и Мартенса. Тех, кто заставил вахтенных «забыть» о спуске вельбота. Тех, кто даже сейчас горевал о гибели своих собратьев во время непредвиденной катастрофы.

Тех, кто проделал невообразимый путь, дабы найти этот остров именно в эти дни.

Мысли капитана путались, сталкивались с чужими, но больше всего мешал ему мотивчик, который отчего-то вдруг решил именно сейчас вспомнить Бенджамин Байно. Одна из фривольных песенок, о красотке с кривыми ногами, мохнатыми подмышками и черными зубами – той, которая всех милей матросу, вернувшемуся из дальнего плавания. Песня эта удивительным образом прочищала мозги, и Фицрой понял вдруг, что способен пошевелить пальцами правой руки.

В этот момент краем глаза он заметил некое движение – и не сдержавшись, глянул туда. Мгла, что наползала из проема, на миг всколыхнулась – и оттуда наружу выпросталось нечто живое или по крайней мере нечто, способное передвигаться и мыслить. Если прежнее положение напоминало Фицрою нечаянное переплетение пальцами с чужой рукой, то сейчас ему показалось, будто на эти руки – его, художника, миссионера, врача и двух моллюсков – разом наступила исполинская ступня.

Мысли этого создания были просты: Голод, Боль, Ненависть. Нечто подобное, наверное, испытал бы тот, кто сумел бы заглянуть в голову раненной улитке – вот только улитка эта была размером с гору.

Восторг и предвкушение, которые исходили от головоногих, сменились изумлением, затем – паникой. Оба соскользнули со спин своих носильщиков и вскинули щупальца, клювы их клацали, но то, что вышло из проема, – Фицрой не знал, заметило ли оно вообще этих двоих.

Оно перетекло-шагнуло вперед, и волна смрада захлестнула капитана. Он закашлялся, прикрываясь рукой. Рядом вскочил на ноги Байно, в руке блестел хирургический нож.

– Хватайте! – Врач махнул рукой, и в первый миг Фицрой решил было, что тот хочет напоследок отомстить головоногим. Все это не имело ни малейшего смысла: явившееся из мрака создание поглотило бы их раньше. Их всех, без разбору.

– Спасайте преподобного! – Байно бросился к художнику, прямо навстречу волне слизистой, зловонной плоти.

И та на мгновение замерла – а после потекла куда-то вбок. Туда, откуда прозвучали выстрелы и голоса.

«Неужели Оно обратило внимание на пули или на крики?»

– Нет, – ответил на невысказанные мысли капитана Байно. – Свет! Разве вы не чувствуете?..

Теперь, когда Байно сказал это, Фицрой действительно чувствовал Его Гнев. Создание двигалось с величавой медлительностью к склону, на котором размахивали фонарями Дарвин и Филлипс.

– Быстрее, сэр! Попытаемся унести их…

– Черта с два! – рявкнул вдруг Мартенс. Он с трудом поднялся и повел плечами. Сплюнул. – Если речь о том, чтоб унести отсюда ноги, вам обоим еще придется постараться, чтобы догнать меня. Эй, преподобный, вы как?..

Мэттьюзу было хуже, чем ему. Бледный, словно мраморная статуя из собора св. Павла, он дрожал и мотал головой, из уголков рта стекали две мутные струйки слюны.

– Берите его под руки. – Проходя мимо моллюсков, Мартенс небрежно пнул ближайшего: – Ну что, наслаждайтесь теперь! Благоволейте, поклоняйтесь!

Тот судорожно взмахнул щупальцами, но даже не попытался прикрыться. Лишь выкрикивал две жалобные повторяющиеся ноты, снова и снова…

До берега добрались на удивление быстро. За спиной, во тьме, слышно было, как ступает, оскользаясь на изломанных плитах, тварь. Дарвин и Джезайя разделились и сбивали ее с толку, размахивая фонарями.

– Чертов Уилкинсон! Сбежал! Сэр, он сбежал!

– Вижу, Байно, не кричите. Но он оставил нам лишнюю пару весел и второй вельбот. Стреляйте в воздух! Дадим знать Дарвину и Филлипсу, что пора возвращаться.

Фицрой промолчал о том, что он лишился того ощущения, которое вело его к острову. Искать «Бигль» придется самим, наудачу, – но сейчас у них имелись проблемы посерьезней.

Дарвин и Филлипс не замедлили явиться, оба были запыхавшиеся и изрядно напуганные.

– Вы обратили внимание? Похоже, мы имеем дело с уникальным…

– Господи, Дарвин, это в конце концов непорядочно! Мы тут все едва не передохли от страху, а вы, похоже, в полном восторге, – ну так хотя бы держите его при себе. На весла, на весла, что вы стоите?! Даже это ваше «уникальное» пошевеливается бодрее вас.

Они отплыли, когда тьма на горизонте уже начала рассеиваться, таять. Остров исчезал вдали – увы, не так быстро, как им бы хотелось. В сумерках было видно, как то, что явилось из древних подземелий, входит в воду и плывет за ними, с неожиданным и пугающим проворством.

– Гасите чертовы фонари! Э-э-э… Вы уж простите, капитан, что я распоряжаюсь…

– Заткнитесь и гасите. И берегите дыхание.

– Есть, сэр! Сэр! Смотрите, а это что ж, вонючка Уилкинсон? Он, не иначе! Эй, сукин ты сын, ну что, далеко ушел, а?

– Заткнитесь и гребите, Мартенс!

Они видели второй вельбот и Уилкинсона, который работал веслами как ополоумевший. И хотя старались изо всех сил, не сумели уйти достаточно далеко. Видели то, что случилось с ним через некоторое время. Когда его настигла тварь с острова.

Покончив с Уилкинсоном, она отправилась за ними – плыла, вздымая с каждым взмахом исполинских конечностей волны, то выныривая над поверхностью, то погружаясь с головой. Все шестеро без устали работали веслами, поэтому вынуждены были смотреть на Него. Лишь Мэттьюз сидел спиной к корме и дрожал, обхватив себя руками.

Именно он, как ни странно, первым заметил то, что случилось. Возможно, его связь с «баклажанчиками» была более крепкой и после бегства с острова не оборвалась до конца. Преподобный задрожал и обернулся – и тотчас они увидели, как из серых сумерек, оттуда, где был остров, в небо ударил яркий луч света. Предследовавшее вельбот создание нырнуло и тут же, под водой, совершило плавный разворот, а затем двинулось обратно.

– Дважды, трижды болваны, – спокойно сказал Мартенс. Он взмахнул головой, как будто хотел вытряхнуть из ушей попавшую туда воду. Или, подумал Фицрой, чьи-то мысли.

«Бигль» они отыскали спустя примерно полчаса – или это он их отыскал, уж как посмотреть. Поскольку преподобный до сих пор не пришел в себя, Фицрой не без угрызений совести все списал на его расстроенную психику. Не было никакого острова, а были погоня в ночи, невнятная потасовка на двух вельботах, геройски погибший Уилкинсон. Бочки, канувшие вместе с любимцами команды в пучину.

Уже через несколько дней преподобному сделалось лучше. Он начал вставать с койки, охотно ел, с интересом разглядывал окружающий мир – так, словно видел его впервые, – однако же по-прежнему молчал. Фицрою Мэттьюз напоминал сейчас Джемми Пуговицу в самые первые дни путешествия мальчика на «Бигле».

Жизнь между тем текла своим чередом, и судно двигалось по некогда установленному курсу, отклонившись от него не столь уж существенно, если сделать поправку на туман и штиль, и прочие превратности путешествия. Все вернулось на круги своя: Байно обменивался остротами с Мартенсом, тот корпел над очередными набросками, Дарвин вел дневник и пристально изучал запрыгнувших на палубу летучих рыб… И только Мэттьюз с некоторым отстраненным любопытством скитался по судну, подолгу задерживаясь то на капитанском мостике, то в столовой, подбирая там и здесь какой-то мусор, из которого пытался как будто соорудить нечто осмысленное – или, точнее, казавшееся ему таковым. Порой он приходил в каюты и сидел, с рассеянной улыбкой наблюдал за Дарвином, Мартенсом, Фицроем, лейтенантом Уикемом…

– Боюсь, – однажды заметил натуралист, – преподобный вернулся в своем развитии к тем благословенным временам, когда он был младенцем. Такое ведь случается, доктор Байно?

– Ну, если разум не справляется с тем, что узнал и пережил… – Врач отвечал нехотя, как будто речь шла о вещах, в которых он не был до конца уверен.

– А не может ли то же самое произойти с человечеством, – тихо спросил Дарвин. – Столкнувшись с некой истиной… испытав чудовищное потрясение…

Фицрой с почти удавшейся ему небрежностью отложил читанный уже трижды альманах и поднялся.

– Это вы к тому нашему давнему разговору о прогрессе? Ну да, если бы древние египтяне или ассирийцы вдруг оказались на своих верблюдах посреди, допустим, Лондона, – они бы, наверное, в первый момент опешили. Но быстро изыскали бы объяснение: что-нибудь про ад или рай, каким они его себе представляли.

– А если бы они поняли, куда попали на самом деле? Что это их будущие, их потомки?.. Или… если бы мы с вами увидели Ноя, Адама, Каина?

– Пустой разговор, – отрезал Байно. – К чему эти домыслы? Что вы хотите сказать, Дарвин?

– Я думаю о моллюсках, которых мы подобрали. О том, зачем они стремились так попасть на тот остров.

– Господи, Дарвин, – засмеялся Фицрой, – они никуда, ровным счетом никуда не стремились. Вас там не было, но мы-то видели. Они… это просто какой-то яд, который они впрыснули Мартенсу и преподобному: один пришел в себя быстрее, другой… увы. Все наши тогдашние шутки о разуме… ну, вы же не принимаете их всерьез? Разумны, как всякий высокоорганизованный хищник, но не более того. Впрыскивают яд, вынуждают дельфинов или мелких китов плыть, куда им нужно, в какую-нибудь пещеру, и там пожирают. Вот и весь разум.

– Но сны, которые мы видели? И рисунки – их рисунки ведь напоминали остров, я это потом понял!

– Или, – вмешался Байно, – нафантазировали себе. Задним числом о чем только не догадаешься!.. Это я вам сейчас как медик, поверьте.

– Но вы не можете отрицать их сходства: «баклажанчиков» и… той твари, что выбралась из двери. А вы, Мартенс? Вы со мной согласны?

Художник, все это время сидевший с каменным лицом, извинился и вышел вон.

– Господи, – сказал Байно, – это был какой-нибудь разросшийся слизняк или другое неведомое науке беспозвоночное. И выбралось оно из пещеры. Из пещеры, Дарвин, не из двери, побойтесь Бога! Что до сходства – ну, ваши вьюрки вон тоже похожи друг на друга: две лапы, два крыла, один клюв. Так и у этих: щупальца, глаза, голова… Клюв тоже. – Байно хохотнул. – Но все же различий, согласитесь, много больше.

– Клюв, да… – пробормотал Дарвин. – Клювы… и щупальца…

Он поднялся и вышел из кают-компании – очень похожий сейчас на Мэттьюза, каким тот стал после возвращения. Несколько следующих дней Дарвин пребывал в задумчивом состоянии, что-то писал на отдельных листах, перечеркивал, хмурился.

Фицрой наблюдал за ним с тревогой – однако скоро понял, что это лишь очередная страсть, охватившая естествоиспытателя. Новая идея, не более того.

Ничего, что было бы на самом деле связано с островом.

Лгать оказалось легко и просто. Капитан даже сам не подозревал, насколько. Фицрой открыл для себя это очевидное правило, почти закон природы: «Чем больше ты напуган, тем проще врать».

Впоследствии он не раз следовал ему – пусть и с переменным успехом. Сложнее всего оказалось сражаться с Дарвином, когда тот – видимо, после длительных, серьезных сомнений – все же осмелился обнародовать свою теорию о происхождении видов. Впрочем, возможно, дело было не в сомнениях, а в поисках доказательств, которые он мог привести; вряд ли Дарвин рискнул бы писать в своей книге о других клювах, тем более – о щупальцах, эволюционировавших за столько лет.

Фицрой был неутомим. Сперва под псевдонимом «Senex», затем публично он выступал против Дарвина, в действительности же – против перспектив, которые учение натуралиста открывало перед человечеством. По совести говоря, он не мог обвинять Дарвина в неосмотрительности: в ту ночь на острове натуралист с Филлипсом были слишком далеко и не подпали под воздействие моллюсков. Дарвин лишь догадывался – а Фицрой точно знал, зачем те искали остров. Зачем явились из далеких глубин космоса в цилиндрическом летательном аппарате, на который случайно наткнулся «Бигль».

Паломничество – вот что было причиной их появления. Паломничество к далекому первопредку, моллюсковому Адаму, а может, и богоспруту, своеобразному Христу, заточенному в глубоководной темнице эоны назад. Они явились узреть живую святыню – и в панике осознали, сколь велика разница между ними и их пращуром. Насколько они чужды друг другу.

Дарвин был много сообразительней и прозорливее Фицроя: он своим умом догадался о том, что капитан после той ночи твердо знал. Живые организмы со временем, под воздействием внешней среды, неизбежно изменяются, – и Фицрой мог лишь предполагать, как воспримет человечество это откровение.

Но и его борьба с Дарвином была тщетной попыткой отвлечься от еще более чудовищной истины – капитан понял это много позднее. Когда услышал первые разговоры о возможности беспроводной радиосвязи и сообразил, что мог мастерить преподобный Мэттьюз до того, как однажды ночью сознание его окончательно прояснилось. Некий странный прибор, безделица, игрушка, над которой все насмехались, – что сделал он с этим прибором… или, точнее, – что сделал тот, чье сознание даже после смерти головоногого тела осталось, будто кукушонок в гнезде, под черепным сводом Мэттьюза. Тот, кто счел необходимым продублировать сигнал, отправленный с острова другим своим собратом. Тот, кто умер не раньше, чем убедился: сделано все возможное.

«Нет, – думал Фицрой, – нет страшнее безбожника, чем истово веровавший, но в вере своей разочаровавшийся».

Он искал способ предупредить других о своих догадках, но понимал: сам же лишил себя всякой опоры. Высмеивая Дарвина. Отрицая очевидное. Замалчивая то, о чем молчать не следовало.

Невозможно остановить прогресс, но задержать его – под силу даже одному человеку. И порой последствия этой паузы могут оказаться роковыми. Как для тех дикарей, что не желали смириться с истиной, принесенной им преподобным Мэттьюзом и Джемми Пуговицей.

Капитан Роберт Фицрой покончил с собой 30 апреля 1865 года, в возрасте шестидесяти девяти лет. Перерезал себе горло бритвой, не в силах справиться с мыслью о том, что мог предупредить катастрофу, остановить тех, кто рано или поздно снова явится на Землю. Прилетят уже не для того, чтобы совершить паломничество, – но чтобы уничтожить ее и само воспоминание о своей оскверненной, развенчанной святыне.

Когда капитан умирал, в ушах его стояло непрерывно повторяющееся, жалобное чередование двух нот, плач двух брошенных существ, которые осознавали свое одиночество и мысленно взывали к тому, кто некогда был божеством их народа. «Кту́лла, кту́лла, кту́лла, кту́лла», – слышал он – как слышал тогда, удирая к вельботу.

Фицрой надеялся, что никому больше на Земле не доведется услышать эти звуки.

До первой вспышки на поверхности Марса, которую зафиксирует французский астроном Жавель, оставалось четверть века. Двадцать семь лет – до публикации книги Персиваля Лоуэлла, в которой тот выскажет предположение о существовании на Марсе жизни.

Пятьдесят шесть лет – до момента, когда грузовое судно «Бдительный», отклонившись от курса, отыщет тяжеловооруженную яхту «Сигнал» из новозеландского Данидина с единственным выжившим моряком, норвежцем Густавом Йохансеном.

## Владимир Свержин. Шаги коммодора

Молоточек ударил по чеканному бронзовому гонгу, порождая глубокий продолжительный звук. Приоткрылось зарешеченное окошко в двери. Но тот, кто хотел разглядеть посетителя, потерпел фиаско. В то утро смог плотно закутал в грязное одеяло столицу Британии, со скромным достоинством именующей себя Великой, оставляя взгляду лишь бесформенный силуэт. Голос, просочившийся в прихожую с клочьями тумана, принадлежал даме:

– Простите, мистер Шерлок Холмс здесь живет?

Привратник, чересчур смуглый для промозглого лондонского климата, скривился, как от зубной боли. Но, взяв себя в руки, крикнул в переговорную трубу, какая обычно используется на кораблях для соединения капитанского мостика с машинным отделением:

– Мистер Стивен, к вам посетительница!

Со второго этажа сквозь жестяной раструб послышалось не без ворчливости:

– Ко мне, или опять к этому обманщику? – Красноречивое молчание было ему ответом. – Ладно, проси, – смилостивился тот, кого назвали мистером Стивеном.

Человек завозился с задвижкой, приоткрыл дверь, впуская незнакомку, и небрежным жестом показал на лестницу, ведущую в жилые помещения. Молодая женщина лет, пожалуй, не более двадцати трех – двадцати пяти, с опаской оглянулась на неприветливого «дикаря» в пехотном мундире без знаков различия. Из-за широкого алого кушака торчал изукрашенный восточный кинжал, зеленая чалма сикха довершала экзотический портрет «мажордома». Девушка повернулась к нему спиной, привычно полагая, что тот поспешит услужливо помочь ей снять дорожный плащ, но не тут-то было. Мужчина безучастно отвернулся, закрыл входную дверь и вновь указал на лестницу, недоумевая, отчего посетительница все еще здесь. Дама пожала плечами, сбросила плащ на перила, демонстрируя расшитый серебряным шнуром редингот, остро модный в этом сезоне.

– Не утруждайте себя излишней учтивостью, – с нескрываемым сарказмом промолвила она и начала восхождение на второй этаж. Но сын южных широт и не думал себя утруждать. Он молча последовал за незнакомкой, даже не прибрав оставленного плаща.

– Вы мистер Шерлок Холмс? – с порога вопросила гостья, обнаружив хозяина помещения среди мягких диванов и хорасанских ковров, украшенных персидскими саблями, пистолями и оскаленными мордами охотничьих трофеев.

Хозяин был коренаст, широкоплеч, а манера поглаживать тяжелые кулаки делала его похожим, скорее, на корабельного боцмана, чем на мыслителя. Он поднялся навстречу даме, смерил ее пристальным взглядом, каким одаривают новобранцев опытные вояки, и почти любезно произнес:

– Слушаю вас, леди.

– Так вы действительно Шерлок Холмс? – в голосе посетительницы звучала нотка сомнения. Да что там нотка – вся октава!

– С чего вы взяли? – усаживаясь прямо на обитый зеленым сукном стол, насмешливо поинтересовался не слишком гостеприимный хозяин.

Игнорируя колкость, девушка с ходу пустилась в объяснения:

– Я полагаю, в книге о ваших похождениях издатель пропустил маленькую косую черточку в адресе. Я еще и подумала вначале, откуда бы взяться двести двадцать первому номеру на Бейкер-стрит? Но потом сообразила, что это не двести двадцать один, а двадцать два дробь один. Итак, мистер Шерлок Холмс…

– Погодите со своим делом, леди! Сразу хочу внести ясность, – бесцеремонно оборвал ее наголо обритый хозяин апартаментов, – меня зовут не Шерлок Холмс и, тем паче, не доктор Ватсон. О том, что я не миссис Хадсон, полагаю, вы догадались без моих намеков. При рождении я получил имя Стивен. Стивен Шейли-Хоупс, эсквайр. Прошу любить и жаловать, или же не любить и не жаловать – как вам будет угодно.

– Но внизу написано, что здесь принимает частный детектив Шерлок Холмс! – не сдавалась дама, решительно настроенная стоять на своем.

– Частный детектив Шейли-Хоупс. Это мальчишки-посыльные из лавки Батлера озорничают. Начитались бредней. Впрочем, и вы, как я погляжу, уделили им внимание.

Гостья несколько смутилась, еще раз на всякий случай огляделась, словно проверяя, не разыгрывает ли ее великий сыщик, ловко загримировавшись для очередного расследования, и, с горечью убедившись, что не разыгрывает, произнесла со вздохом надежды:

– Но вы – частный детектив?

– Сие непреложный факт. На протяжении двенадцати последних лет это как раз то ремесло, которое меня кормит и развлекает. Желаете прочесть отзывы? У меня их увесистый том.

Молодая женщина покачала головой:

– Не думаю, что в этом есть смысл. Уверена, что никогда прежде вам не доводилось расследовать подобного дела.

– Черт побери! – возмутился сыщик. – Что вы можете знать о том, какие дела мне доводилось или не доводилось расследовать?! Если хотите знать, сама наша добрая королева Виктория прикрепила вот на эту грудь…

– О, простите, простите, – посетительница поспешила извиниться, услышав имя королевы. – Я вовсе не имела в виду ничего обидного, но дело и вправду совершенно необычное. Я надеялась, что оно, возможно, под силу мистеру Шерлоку Холмсу с его непревзойденным дедуктивным методом.

– Если вы желаете, чтобы я занялся этим делом, будьте любезны рассказать о нем подробно, не пропуская даже мелких деталей. Если же и далее станете пересказывать бульварную болтовню, не стану вас задерживать, дорогая леди.

– Пусть так. Я готова вам довериться. В конце концов, если мистер Холмс, как вы утверждаете, плод фантазии, то мне все же понадобится толковый сыщик. Причем, сведущий в делах восточных колоний. Тогда почему же не вы? – окончательно смирившись с очевидностью, с печальным вздохом произнесла гостья. – Меня зовут леди Маргарет Рокстед, в девичестве Улфхерст. Я дочь знаменитого коммодора Джеймса Реджинальда Улфхерста и жена судостроителя Генри Рокстеда. Нынче утром, против воли мужа, я прибыла в Лондон только оттого, что к мистеру Холмсу у меня дело чрезвычайной важности.

– Раджив! – резко скомандовал мистер Шейли-Хоупс. – Утренний «Таймс»!

Смуглый человек в зеленой чалме тихо появился из-за ковра с газетой в руках. Частный детектив перевернул несколько страниц и прочитал с выражением:

– Наш корреспондент в Кейптауне сообщил по телеграфу, что на побережье в тридцати милях от города вчерашним штормом были выброшены обломки и разбитая шлюпка винтового фрегата «Джон Чандос». Эта новость уже наделала много шума в Адмиралтействе, поскольку данный корабль, на котором держал флаг один из лучших морских офицеров Британской империи, прославленный коммодор Джеймс Р. Улфхерст, следовал из княжества Траванкор, что в Индии, в Лондон с особым грузом. Судьба корабля, его экипажа и доблестного командира на сей час неизвестны. Однако в борту выброшенной на берег шлюпки отчетливо видны пулевые отверстия…

Стивен Шейли-Хоупс вернул газету молчаливому туземцу, и тот с поклоном скрылся за ковром.

– По всей видимости, я должен выразить вам соболезнование, мэм. Надеюсь, вы не желаете, чтобы скромный лондонский сыщик отправился к зулусам разыскивать вашего дорогого батюшку? Если да, сразу заявляю: это будет дорого стоить и не сулит особых результатов. Придется снарядить не менее батальона стрелков с хорошей батареей, ибо после императора Чаки дикари стали воинственны и опасны, как черти.

– О нет. Расследованием этой истории будет заниматься Адмиралтейство. Что же касается отца – его не было на фрегате во время нападения.

– Вот даже как? – в голосе сыщика впервые прозвучала заинтересованность.

– Полностью уверена в этом! Но, – Маргарет чуть запнулась, – я смогу вам сказать больше, только если вы возьметесь за расследование и в присутствии констеблей дадите клятву молчать.

– Я не могу вам обещать ничего подобного, пока не узнаю о чем речь. Если вы не уверены в моей компетентности, легко можете справиться у герцогини Шропширской, кто отыскал завещание ее бабушки. Или у лорда Дамбартона…

– Дело в том, – перебила дочь коммодора, решив, что этот мужлан, даже не удосужившийся предложить ей присесть, здоровяк, скорее привыкший работать кулаками, чем головой, все же не зря ест соленый хлеб частного детектива, – что отец уже неделю как дома. Вернее, не он, а его призрак. И, как бы это так сказать… не весь призрак, а частями. – Она помрачнела и вновь замялась, подыскивая слова. – Впрочем, иногда мне кажется, что это вовсе и не он. Кроме того, имеется письмо, отосланное им с дипломатической почтой еще до выхода в море… Но все это лучше оценить вам самому непосредственно в замке Фатлмоунт. В последние дни его там почти всегда можно встретить… частично.

– Проклятье! – мистер Шейли-Хоупс упрямо склонил обритую голову, точно намереваясь боднуть собеседницу. – Ничего более абсурдного за последний год мне слышать не доводилось. Но ни виски, ни бренди вы, я думаю, не склонны принимать в избыточных количествах… Хорошо, где там ваши констебли? Я берусь за это дело. Желаете ознакомиться с моими расценками?

* * *

Дверь вагона открылась, выпустив на платформу крепыша в светлом летнем пальто, опирающегося на трость черного дерева с набалдашником в виде львиной лапы, сжимающей в когтях земной шар. Прибывший огляделся, словно ожидая увидеть замершую в ожидании команды роту, вытер пот со лба клетчатым платком и обратился к своему спутнику, внешность которого наводила на мысль о жарком солнце южных стран:

– Ну вот, мы почти на месте. Кстати, Раджив, ты навел справки, заложен ли замок? Или, может быть, фигурирует в каких-нибудь спорах о наследстве?

– Он совершенно чист, сэр. Улфхерсты – род состоятельный. Союз же леди Маргарет и Генри Рокстеда, совладельца верфи «Рокстед энд Купер Шипс», весьма приумножил их состояние. Адмиралтейство – постоянный заказчик «Рокстеда и Купера».

– Мистер Шерлок Холмс? – подошел к вагону белобрысый парень в охотничьей куртке и очках-«консервах», поднятых на лоб. В руках молодой человек держал два ведра с водой.

– Мистер Шейли-Хоупс, – с досадой поправил приезжий. – Стивен. Шейли. Хоупс.

– Какая досада! А хозяйка сказала, что приедет сам Шерлок Холмс с Бейкер-стрит!

– Если так, твоя хозяйка может прислать сюда двенадцать фунтов шесть шиллингов четыре пенса в качестве оплаты за проезд и двадцать фунтов за нашу, с позволения сказать, прогулку в Уэссекс. А потом может ждать Шерлока Холмса, сколько ей заблагорассудится!

Парень обескураженно поставил одно из ведер на землю и почесал лоб. Паровоз свистнул, словно гигантский боцман, и, окутывая платформу сизым дымом, продолжил свой путь. Кроме бритого с клетчатым платком и его сопровождающего в зеленой чалме встречать здесь было абсолютно некого.

– Верно, это я что-то перепутал. Я Том – кучер, механик, сторож… Давайте-ка, я отвезу вас в замок, а там уж хозяйка пусть сама разбирается.

Частный сыщик недовольно дернул плечом и пробормотал:

– Ладно, пусть так.

Его спутник молча подхватил увесистый саквояж и последовал за парнем с ведрами.

Стоило им выйти на вокзальную площадь, Стивен Шейли-Хоупс недовольно хмыкнул:

– Милейший, а где же экипаж? Или вы, подобно восточному рикше, намерены отнести нас на спине? А может, по-вашему, мы должны идти в замок пешком?

– Отчего же пешком? Я ведь сказал, что отвезу. Вот он, наш красавец! – Том кивнул головой в сторону диковинного четырехколесного агрегата, стоявшего чуть в стороне у обочины.

– Это сколько же времени у вас займет впрячь коней в эту колымагу?! – возмутился сыщик.

– Коней, вообще-то, нет. Зато есть их силы! И, смею заверить, их больше, чем запрягают в карету Ее Величества во время праздничного выезда в день тезоименитства!

Кучер подошел к экипажу, опрокинул оба ведра в закрепленный на козлах бак, хлопнул ладонью по котлу, стоявшему на запятках, проверил крепление труб и соединенных с ними патрубков и проворковал с теми гордостью и удовольствием, с какими отец вывозит красавицу-дочь на первый бал в Букингемском дворце:

– Знакомьтесь, джентльмены: паротон Рокстеда!

– Простите, что? – переспросил сыщик.

– Паровой фаэтон. Мощность – аж двадцать четыре лошадиные силы! Не требует ни дров, ни угля, заправляется водой. – Том распахнул дверцу экипажа, впуская пассажиров. – Простите, стекла не опускаются, иначе на такой-то скорости ветер задувает при езде. Шутка ли, целых тридцать пять миль в час! Размещайтесь поудобнее и ни о чем не беспокойтесь. Паротон сильно греется и немножко трясет, однако рессоры надежные. Окажемся в Фатлмоунте, не пройдет и получаса. Если, конечно, лорд Джеймс не станет безобразничать…

Сыщик и его спутник устроились на обитых лиловым бархатом креслах в кузове, довольно тесном даже для двух пассажиров.

– Здесь все дело в секретном химическом ингредиенте, – намереваясь закрыть дверь, радостно сообщил кучер, гордый своими познаниями. – Благодаря реакции, происходящей в патрубках, вода в трубе разогревается до кипения, пар вращает маховик, а тот, в свою очередь, передает вращательный момент колесам. Если нужно остановиться, я стравливаю пар, если ускориться – наоборот. Впрочем, вам это, должно быть, неинтересно, – заметив скучающую физиономию Шейли-Хоупса, с сожалением оборвал он свой рассказ.

– Ты что-то говорил о пакостях лорда Джеймса?

– Я ничего не берусь утверждать, сэр, – вздохнул Том, меняясь в лице, – но сами посудите: вчера утром я отвез хозяйку сюда, на станцию, дабы она могла отправиться в Лондон к мистеру Шерлоку Холмсу…

– Шейли-Хоупсу, – вновь поправил детектив.

– Может и так, мне-то почем знать? Я не слежу за хозяйкой. Как мне сказали, так и я говорю. Ну, так вот. Отвез я хозяйку, вернулся, экипаж запер в каретном сарае. А вечером прихожу, открываю замок, чтобы ехать хозяйку из Лондона встречать, а свечей в фонарях-то и нет.

– Так, может, ты просто забыл их сменить?

– Вряд ли такое возможно, сэр. Тем более, поутру свечи были на месте. Я же отправлялся еще затемно, чтобы успеть к утреннему поезду, так, стало быть, и проверил. Ну, свечи-то что, ерунда, я новые поставил. А сейчас вот за вами собрался ехать – смотрю, опять исчезли. Мало того, верхушки их с обгорелым фитилем, те, что вчера ночью догорели, аккуратненько так срезаны, точно ножом, и прямо на козлах лежат.

– Ясно. У кого, кроме тебя, есть ключ от стойла этого необыкновенного экипажа?

– У хозяина. Больше в округе никто управлять им не умеет. Да что там управлять, фермеры и подходить-то к нему опасаются. Считают, что повозка запряжена адскими духами. Но хозяина сейчас в замке нет, и вчера не было, только к обеду должен вернуться со своей верфи в Дувре.

– Хорошо, – кивнул Шейли-Хоупс, забирая аккуратно срезанные верхушки свечей. – Я все это проверю.

Он поудобнее устроился на бархатном сиденье, возница лихо взгромоздился на козлы, потянул на себя рычаг, и паротон Рокстеда, протрубив, как боевой слон перед атакой, рванул с места.

– Итак, Фатлмоунт, – задумчиво произнес сыщик. – Адские духи, запряженные в повозку, – хорошее начало. Да, Раджив, что там у нас насчет темных историй, связанных с этим замком?

– Начиная с тринадцатого века здесь было много всякого. Но, в целом, ничего примечательного: джентльмены благопристойно резали друг друга, штурмовали башни – скучная повседневность средневековья. Правда, рассказывали, что Генри, одиннадцатый барон Фатлмоунт – ярый сторонник короля, по приказу Кромвеля был замурован живьем в здешнем подвале. Многие утверждали, что видели одиннадцатого барона в коридорах замка и в семнадцатом, и в восемнадцатом веках. По легенде стоило кому-то в замке начать готовить еду после заката, как Генри появлялся в дверях – со стонами и голодным блеском на месте глаз.

– Почтенная смерть за короля, – хмыкнул детектив. – Однако это не повод жевать по ночам восковые свечи, аристократично срезая с них верхушки.

– Не повод, – согласился Раджив. – Тем более что в начале века в лондонском архиве отыскался документ, свидетельствующий о том, что Генри Фатлмоунт благополучно пережил времена Кромвеля и умер от ветряной оспы через год после восшествия на престол Карла Второго.

– Холодный душ для красивой легенды. Что-нибудь еще?

– Улфхерсты стали наследниками Фатлмоунта всего два… простите, уже три поколения назад. Последняя баронесса Фатлмоунт была женой генерала Дэвида Улфхерста, героя Ватерлоо. Коммодор Джеймс приходился ему внуком.

Паротон, отфыркавшись, въехал на горбатый мост, и, трясясь, покатил вперед. В тот же миг звон разбитого стекла заставил сыщика отпрянуть и оказаться чуть ли не на коленях помощника. Осколки усыпали место, на котором он за секунду до этого сидел.

– Что еще за шутки?! – Стивен поднял с пола камень с привязанной к нему запиской и протянул индусу: – Ну-ка, глянь пока. Я тем временем осмотрю позиции неприятеля.

Паротон замер на месте, окутавшись клубами пара. Кучер подскочил к двери и открыл ее рывком.

– Вы не пострадали, сэр?!

– Уж точно меньше, чем ваш экипаж, – буркнул детектив, ступая на мост и разглядывая округу в небольшую подзорную трубу, прежде упрятанную в саквояже. – До берега далековато. Чтобы закинуть камень на середину моста, нужно обладать недюжинной силой или использовать пращу. Но попасть из пращи в небольшое окошко быстро едущего экипажа, да еще под таким острым углом… – Он бегло оглядел кузов, проверяя, нет ли еще отметин от ударов. – Причем попасть с первого раза! Отличный выстрел! В смысле, бросок.

Сыщик аккуратно сложил подзорную трубу, сунул ее в карман и принялся сбивать набалдашником трости осколки, торчавшие в окошке экипажа, точно злобно оскаленная пасть.

– Я же говорил вам, – тревожным шепотом запричитал возница, – это все покойный лорд Джеймс! Его проделки. Как раз с середины моста начинаются владения Улфхерстов.

– Полагаю, это не самое очевидное из возможных объяснений, – выбивая очередной стеклянный клык, бросил мистер Шейли-Хоупс. – Прежде всего, хорошо бы убедиться, что нет других вариантов. Раджив, погляди, что в записке.

Сикх в мгновение ока развернул бумагу, прибывшую столь нетривиальной воздушной почтой.

– «Убирайтесь к чертовой матери, гадючье семя! Убирайтесь, пока есть время, брашпиль вам в глотку! Я выпотрошу вас, как пулярок, и скормлю чертовой своре!». Подписи нет.

– Уф, какая нелепая и бессмысленная угроза! – скривился частный детектив.

– Похоже, это писал ребенок, сэр. – Смуглолицый ассистент протянул сыщику записку. – Или она написана левой рукой. Буквы такие корявые – не похоже на руку взрослого человека.

– Возможно, и ребенок, – разглядывания начертания букв, согласился Шейли-Хоупс. – Но скорее второе. Да и вряд ли кто-либо из здешних детей изъясняется в подобной манере. Кроме того, о нашем приезде в утренних газетах не предупреждали, так что времени для устройства засады было маловато. А судя по тому, что я никого не увидел на берегу, мы имеем дело с человеком весьма ловким. Быть может, угроза написана левой рукой, чтоб мы подумали, что это проделки какого-то вздорного мальчишки? Впрочем, я не представляю себе малолетнего сорванца, который бы этак умудрился бросить камень. Ладно, это все стоит обдумать. – Он поглядел на кучера. – Милейший, нас заждались в замке!

* * *

Остаток дороги мистер Шейли-Хоупс был молчалив и лишь слегка постукивал окованным кончиком трости по полу экипажа.

– Вы полагаете, это затеял мистер Рокстед? – поинтересовался Раджив, когда за окном во всем незамутненном великолепии крепостной архитектуры XV века замаячили башни Фатлмоунта.

– Я не исключаю его из списка подозреваемых, – уклончиво ответил детектив. – Человек, построивший аппарат, способный носиться по дорогам без лошадей, может соорудить и камнемет, стреляющий не хуже полковника Шарпа. Ты помнишь старика Шарпа?

– Да, сэр. Хотя, когда он сражался в наших краях, я был еще совсем мальчишкой. Бросок и впрямь отменный, но у мистера Рокстеда, кажется, нет оснований оказывать гостям столь нелюбезный прием.

– И все же он не хотел, чтобы расследовали это дело. Вероятно, тут есть подвох…

Паротон, фырча, переехал замковый мостик, некогда подвесной, но последние две сотни лет замененный каменным. Томас нажал на грушу сигнального рожка; тот взвыл, точно кому-то наступили на больную мозоль. Ворота распахнулись, и самобеглый экипаж вкатился во двор.

– Вот мы и прибыли.

Юноша соскочил с козел и подбежал к дверце, спеша открыть ее перед гостем. Но стоило мистеру Шейли-Хоупсу ступить на камни двора, кучер отлетел в сторону и шмякнулся наземь, точно кто-то рванул его за шиворот.

В воздухе, откуда ни возьмись, появилось запястье руки с офицерской шпагой. Клинок взмыл, намереваясь опуститься плашмя аккурат на бритую макушку сыщика. Но тот увернулся и поднял трость, блокируя удар. Летающая шпага отпрянула и вновь перешла в атаку. Спустя мгновение мистер Стивен бодро скакал по брусчатке, едва успевая брать защиты и парировать все новые и новые удары – агрессивная конечность не унималась в своем стремлении проучить незваного гостя.

Кто знает, чем бы обернулась схватка, но тут из-за паротона возник Раджив и быстрым коротким движением нанес удар кинжалом по сильной части клинка почти у самой гарды в тот самый момент, когда трость и шпага сошлись в демисеркле[20]. Клинок со звоном упал на камни. Ладонь дернулась и исчезла, точно растворилась в воздухе.

– Это что-то новенькое в моей практике, – недовольно пробормотал мистер Шейли-Хоупс, поднимая с земли оружие. – О, здесь надпись: «Доблестному лейтенанту Джеймсу Реджинальду Улфхерсту в память службы на бриге “Артемис” в Крымскую кампанию…» И какие-то пятна… Кажется это воск. Здесь, и вот еще ниже, у острия…

Воинственная пятерня неожиданно возникла снова, размашисто отвесила мощную затрещину бритому затылку детектива, схватила шпагу и вновь исчезла.

– Ну, знаете ли! – мистер Стивен, от неожиданности рухнувший лицом прямо на пыльную брусчатку двора, вскочил, потрясая тростью и гневно вертя головой в поисках обидчика. – Вот, значит, как?! – не обнаружив злобного насмешника, процедил он. – Вот как оно выходит?! Стало быть, там, на мосту, была левая рука, а здесь – правая! Что ж, теперь отыскать этого чертова коммодора для меня дело чести! Где там леди Маргарет?!


Леди Маргарет встречала гостей в комнате, основательно подготовленной для странной круговой обороны. По периметру стен, вокруг окон и дверей живописными гирляндами, будто в день праздника урожая, висели вязанки чеснока, на столах, у трюмо, на секретере и подоконниках в живописном беспорядке громоздилась церковная утварь, гордо увенчанная крестами. Не хватало, пожалуй, лишь трофея с местного кладбища. На подоконнике у дверей стояли пинтовые бутыли с водой. Быть может, хозяйку мучила сильнейшая жажда, но сыщику пришло в голову, что это, скорее всего, святая вода. Несколько отточенных кольев, прислоненных к стене, и инкрустированный серебром револьвер Лефоше с перламутровой рукоятью на столике между увесистыми храмовыми канделябрами подсказывал, что хозяйка апартаментов не намерена сдаваться без боя.

– Присаживайтесь, господа. – Леди Маргарет закрыла на засов изрисованные крестами двери. Железные задвижки были, похоже, недавно привинчены к резной древесине. – Прошу извинить за обстановку. Вот здесь я и живу.

– Простите, мэм, – огляделся сыщик, впечатленный увиденным, – вопрос бестактный, но не могу его не задать: вы считаете, что ваш отец вампир?

– В прежние времена он предпочитал ром, – покачала головой молодая леди, стараясь не принимать близко к сердцу лишенную галантности речь сыщика.

– Тогда зачем эти колья, чеснок?

– Увы, с той поры кое-что изменилось, и теперь я ни в чем не могу быть уверена. Видите ли, все началось лишь неделю назад, и я еще не слишком хорошо знакома с нынешними предпочтениями отца. Но, должна заметить, они и впрямь стали иными, если, конечно, призрак действительно принадлежит лорду Джеймсу.

– Почему вы так решили?

– Видите ли, в тот день я как раз пригласила в гости миссис Элизабет Райт, дочь нашего приходского священника. Мы росли с ней вместе, потом она вышла замуж за американского епископа Райта.

– Простите, эти детали имеют какое-то отношение к делу? – оборвал ее частный детектив.

– Мне пока трудно об этом судить, – поджала губки хозяйка Фатлмоунта.

– Тогда давайте так: если я буду нуждаться в деталях и подробностях, я буду задавать вопросы. Так что же произошло с миссис Райт?

– Мы сидели и пили чай, когда вдруг в совершенно пустой комнате раздался ужасающий, леденящий кровь загробный голос: «Жирная корова!».

– Это был голос вашего отца?

– Этот голос напоминал голос моего отца, – уточнила миссис Рокстед. – Но поверьте, доблестный коммодор Улфхерст всегда отличался сдержанным и, я бы даже сказала, довольно суровым нравом. Он бы никогда не стал так высказываться о даме.

– Быть может, у лорда Джеймса были основания недолюбливать вашу гостью?

– При жизни он и впрямь ее не слишком жаловал, полагая неумной и чересчур увлеченной придворными сплетнями. Согласна, это нелепое пристрастие, но подобные слова – о! Непростительно дурной тон! А уж то, что было потом, так и вовсе… – она заметно покраснела.

– Что же было дальше? После этих шокирующих, – сыщик ухмыльнулся, – слов?

– Бэт вскочила, словно ее ошпарили, начала крутить головой, выискивая обидчика. Она, знаете ли, и впрямь не особо стройна.

– Ну, ну? Старайтесь не отвлекаться на лишние детали.

– Из воздуха появилась левая рука и пребольно ущипнула мою подругу… – леди вновь зарделась. – Ну, как сказать? Ущипнула…

– За задницу? – без обиняков уточнил детектив.

– Вы полагаете, эта деталь имеет отношение к делу? – съязвила благовоспитанная дама.

– Мне лучше знать. Вы уверены, что это была левая рука?

– Абсолютно. Я ее видела, как вижу вас. К тому же, правая всегда появляется со шпагой. Вчера она полдня гонялась за дядюшкой Тобиасом, это младший брат моей покойной матушки…

– Этот-то родич чем ему не угодил?

– Нельзя сказать, чтобы отец уважал дядюшку Тобиаса. Тот пробовал себя как художник, но не слишком преуспел. По крайней мере я никогда не слышала, чтобы кто-либо выразил желание купить его картины. Последние годы дядя зарабатывает на жизнь, рисуя заседания суда графства для местной газеты. Это занятие приносит ему не слишком большие доходы, однако здесь он живет, вернее, жил, на всем готовом.

– Жил? – насторожился детектив. – Рука со шпагой убила его?

– О, нет! Она полдня носилась за ним по замку, лупила клинком плашмя по спине и плечам, колола, точно подушечку для иголок, сопровождая эти действия ужасающим криком: «Проваливай отсюда, тупой бездельник! Твое место в ночлежке! Сдохни под мостом!». А жена дядюшки, Бриджит… тут и вовсе дурацкая выходка – ей просто дали пинка! Да так, что бедняжка слетела с лестницы и едва не поломала шею. А лестница… представьте, лестница была натерта воском от свечей! Разве истинный джентльмен, каким был отец, мог так поступить?!

– Вот и свечи отыскались, – в пространство бросил Стивен.

– При чем тут свечи?! – возмутилась леди Маргарет. – Вы только представьте: из воздуха, точно из-за портьеры, неожиданно появилась нога. «Бац!» – и несчастная Бриджит едва не лишилась жизни! А голос еще рявкнул: «Чертова воровка!».

– За ней действительно водились такие грехи? – уточнил сыщик.

– Когда-то, несколько лет назад, из серебряного сервиза, подаренного лорду Фатлмоунту королевой Елизаветой, пропало блюдо. Полиция оказалась бессильна, но отец почему-то был уверен, что это дело рук тети Бриджит.

– А вы, мэм, вы лично подвергались какой-либо агрессии?

– Благодарение Господу, нет. Более того, как-то вечером я уже дремала, и мне показалось, что некая рука гладит мне волосы. Я думала, приехал Генри, я имею в виду, мой муж, открыла глаза, вскочила – в комнате никого не было. Быть может, мне почудилось. – Она снова печально вздохнула, подняв брови домиком. – Я так испугана.

– Если интуиция меня не подводит, лично вам бояться нечего. Когда, вы говорите, начал появляться неупокоенный дух?

– Около недели назад.

– Так, так. А когда вы узнали об исчезновении фрегата?

– Позавчера, ближе к ночи. Мне прислали телеграмму из «Таймс» с трагическим сообщением.

– Ну да, ну да. Сообщили они сразу. Шторм закончился два дня назад, стало быть, действительно есть основания предполагать, что коммодор к моменту катастрофы уже покинул этот мир.

– Простите, я не все сказала при нашей первой встрече. Поймите меня правильно, просто не имела права говорить. Но сейчас, когда вы под присягой, хотела бы пояснить, – лицо хозяйки замка приняло выражение столь гордое, будто она несла флаг империи впереди полка конной гвардии. – Отца изначально не было на фрегате.

– Как это?

– Дело в том, что он совершал плаванье на подводном корабле, построенном на верфи моего супруга.

– Подводный корабль? Что за ерунда? Как такое вообще может плавать?!

– Очень даже может, но это тайна! Вы ехали сюда на паротоне конструкции мужа. На корабле стоит двигатель той же конструкции, но больше, мощнее и значительно усовершенствованный в сравнении с этим первым образцом. Корабль почти не зависит от топлива. Все, что ему нужно для плаванья – это забортная вода. Во всяком случае, так говорил Генри.

– Должно быть, он шутил. Конечно, если за бортом нет воды, то плыть невозможно. Но поверить, что подобная игрушка может двигать корабль…

– Тем не менее, это так. Корабль Рокстеда без поломок прошел от Дувра до Траванкора, продемонстрировав замечательную надежность и не нуждаясь в дополнительном топливе. Вот на этом-то корабле коммодор Улфхерст и возвращался в Англию.

– Но почему столь экзотическим образом?

– Отец верил в будущее подводных кораблей и стремился доказать свою правоту. И вот ему представилась такая возможность. Дело в том, что последние два года отец состоял главным военным советником при махарадже Траванкора. Он крепко держал в руках этого вельможу. Однако тот тайно пытался снабжать мятежников принца Даккара оружием и деньгами. Эта попытка вскрылась, и махараджа решил откупиться, чтобы сохранить трон. Он сказочно богат, и потому готов был пожертвовать частью своих несметных сокровищ, дабы убедить всех в Лондоне в своей непричастности к восстанию.

– О какой сумме шла речь, если не секрет?

– Пятьдесят миллионов фунтов золотой монетой и слитками, не считая кое-каких драгоценностей.

Сыщик чуть привстал от неожиданности. Подобная сумма не укладывалась в голове.

– Впечатляет. Интересно бы знать, во сколько же оценивается все состояние махараджи?

– Этого не знает никто. Княжество находится на удобных торговых путях, и сокровища там копились веками. Отец прислал в Англию пакет задолго до выхода в море. Описывал, что увиденное в храме превышает все, что ему доводилось видеть прежде. Пещера Али-Бабы рядом с ним просто мелочная лавка. Даже несколько фотокарточек прислал… Он писал, что задача перевезти из Индии в Британию такие груды золота почти не решаема. Морские пути опасны и, несмотря на все предосторожности адмиралтейства и армейского командования, полагаться на то, что плавание «золотого фрегата» удастся сохранить в тайне, слишком мало оснований.

Поэтому в Лондоне решили пойти на хитрость. Фрегат «Джон Чандос» действительно вышел в море из Траванкора с драгоценным грузом на борту. Но в полудне пути от порта все ценности должны были перегрузить, и, вероятно, перегрузили, на подводный корабль системы моего супруга под названием «Помпилий». Думаю, не стоит напоминать, что вы дали присягу и никому более не должны говорить ни о механизмах Рокстеда, ни о самом существовании подводных кораблей. Это военная тайна.

Дальше, как можно судить из газет, случилось то, чего, увы, опасались: кто-то атаковал фрегат и, не обнаружив золота, пустил его на дно. Но исчезновение «Помпилия»… – благородная дама развела руками.

– Прошу извинить мою дерзость, саиб, – прервал молчание Раджив, дотоле, подобно статуе, безмолвно маячивший за плечами мистера Шейли-Хоупса. – Позволено ли будет мне поинтересоваться?

Стивен вопросительно поглядел на хозяйку дома и пояснил:

– Мой спутник вырос в тех краях. Может быть, в его голову действительно пришло что-то толковое?

– Если вы настаиваете, – вздохнула леди Маргарет, не слишком довольная вмешательством туземца.

– Известно что-либо конкретное о драгоценностях, которые перевозил ваш отец, миледи?

– В письме лорд Джеймс упоминал о жемчужном ожерелье длиной в шесть ярдов и короне, усыпанной рубинами, изумрудами и розовыми бриллиантами Голконды. Да, вот еще. Он написал о некой золотой статуе, из-за которой у него чуть было не вышла ссора с местным жрецом-брамином. Увесистая статуя из чистейшего золота. Она чем-то приглянулась отцу. А поскольку махараджа в благодарность за помощь обещал ему любой дар из сокровищницы, коммодор выбрал статую. Он вообще любил всякие диковинные безделушки. Брамин заявил, что статую нельзя выносить из храма, но отец настаивал. Тогда брамин попросил у отца небольшой срок, дабы совершить какие-то свои обряды, чтобы на храм не пало проклятье. Отец согласился.

– Известно ли, что это за статуя?

– Я не знаю, кто-то спит на ложе из кобр. У меня есть фотокарточка этого изваяния, сделанная перед его отправкой.

Раджив низким поклоном выразил благодарность за ответы.

В дверь постучали. Леди Маргарет прислушалась. Два раза, затем еще два, один и три с длительными паузами.

– Слава богу, это не призрак, а наш дворецкий. Я каждый раз меняю ему код после того, как он заходит сюда.

– Ваш муж прибыл, мэм. Спрашивает, желаете ли вы его видеть сейчас, или он пока отдохнет во флигеле?

Сыщик удивленно поглядел на собеседницу.

– Я так понимаю, на вашего мужа отец тоже имел зуб?

Хозяйка замка пожала плечами:

– Затрудняюсь что-то сказать. Когда мы познакомились, я была еще девчонкой, а Генри – всего лишь талантливым инженером, совсем недавно закончившим Оксфорд и работавшим в Адмиралтействе. Отец дал ему денег, познакомил с мистером Купером и весьма помогал своим влиянием в определенных кругах Адмиралтейства. Можно сказать, они были друзьями. Сейчас верфь приносит немалые прибыли, однако папа никогда не напоминал Генри, что тот обязан ему возвышением. А теперь, – леди Маргарет горестно вздохнула, – этот подводный корабль…

– Что ж, – Шейли-Хоупс поглядел на молчаливого сикха, – поглядим, поглядим. А пока вы будете беседовать с мужем, будет ли мне позволено взглянуть на письмо и карточки?

– Да, пожалуйста, – леди Маргарет вытащила из ящика стола исписанный листок и снимки, будто только и ждала этого вопроса. – Если не возражаете, я бы пригласила Генри тоже принять участие в нашем, с позволения сказать, военном совете.

– Да, да, – согласился мистер Шейли-Хоупс, вытирая платком макушку и передавая содержание коммодорского пакета Радживу. – Подержи.


Сэр Генри Рокстед вошел в комнату энергичной походкой человека, высоко ценящего свое время, без особой охоты, но вежливо поздоровался с детективом, приобнял жену и вновь повернулся к гостю.

– Прошу извинить мою супругу. Мне кажется, что, начитавшись занимательных историй о Шерлоке Холмсе, она все же обратилась не по адресу.

– Да, адрес у меня другой, – набычился частный детектив.

– Вы понимаете, что я имею в виду. В любом случае, как мне стало известно, сэр, вы имели уже возможность убедиться, что призрак, увы, не выдумка и не мистификация. Более того, как ни странно, он начисто игнорирует общепринятые в Британии правила вежливости респектабельных привидений и прочих обитателей замков. Как ни огорчительно мне это признавать, его манера появляться в любое время суток просто возмутительна. Однако же, полагаю, сэр, при сложившихся обстоятельствах в ваших услугах нет нужды. Если пожелаете, переночуете здесь, а спозаранку Томас отвезет вас на утренний лондонский поезд. Можете не сомневаться, я оплачу все расходы.

– С благодарностью воспользуюсь вашим гостеприимством, – медленно, с трудом пряча недовольство, проговорил Стивен Шейли-Хоупс.

– Как угодно, – с легкой досадой бросил совладелец верфи. – Томас проводит вас и вашего человека во флигель. А кстати, – точно вспомнив нечто важное, обратился он к детективу, – быть может, когда стемнеет, вы пожелаете вместе с нами принять участие в столоверчении? Я привез из Дувра знаменитую заклинательницу духов Розамунду. Она обещала установить контакт с духом коммодора и подробно расспросить о причинах гибели.

– Весьма интересно, – кивнул сыщик. – А сейчас позвольте откланяться. Раджив, верни леди Маргарет пакет.

* * *

Двери флигеля закрылись на хорошо смазанных петлях без единого звука.

– Ты успел просмотреть бумаги? – убедившись, что в помещении больше никого нет, поинтересовался детектив.

– Да, мистер Стив.

– Есть какие-то зацепки?

– Есть. Постамент для статуи из сандалового дерева с декоративными золотыми головками гвоздей в виде лотосов. Лотос – цветок забвения. Он соединяет огонь и воду, символизирует перерождение…

– Предположим, но если отбросить символику?

– Отбрасывать символику в наших землях нельзя. Это язык богов.

– Что-то еще?

– Золотую статую Шивы, а именно она была на фотокарточке, действительно запрещено вывозить из храма – она благословляет княжество на процветание.

– Даже если в ответ наши корабли могут начать бомбардировку?

– Бомбардировка не может длиться вечно, а в Индии нет большой разницы между мигом и вечностью. Цепь перерождений надежно защищает от пушечного огня. Но здесь, на постаменте, не просто золотые головки в виде лотоса, они чересчур велики. Настолько велики, что бросаются в глаза. Старые мастера такого себе не позволяли. А статуя, несомненно, древняя.

– Что с того?

– Много золота ставят там, где нужно скрыть что-то маленькое и не привлекательное.

– И ты знаешь, что это?

– Догадываюсь. Вспомните тот клинок, которым бедный лорд Джеймс пытался атаковать вас во дворе замка. На нем был воск от свечей, но, быть может, вы заметили также еще два белых пятнышка у самого острия? Уверен, это змеиный яд. Незадолго до гибели коммодор, держа шпагу в руках, отбивался от змеи. Вероятнее всего – кобры.

– Полагаешь, брамин наложил на статую заклятье, порождающее змей?

– Вряд ли бы он наложил заклятье на статую Шивы, дающую благополучие его стране. Но он наверняка принял меры.

– Какие же?

– Давайте поговорим об этом после спиритического сеанса? И у меня есть к вам одна просьба: когда пойдете на сеанс, наденьте свой Крест Виктории и медали за индийскую кампанию.

– Полагаешь, коммодор не станет атаковать собрата по оружию?

– Кто знает? Мне кажется, он бы и рад выговориться, но уж точно не с братцем Тобиасом или кем-то иным из домочадцев.

– А как же сэр Генри?

– Сэр Генри много лучше и, возможно, за исключением нежно любимой дочери, это единственный человек в замке, с кем бы он стал говорить. Но как вы думаете, отчего это мистер Рокстед так поспешил вас отшить?

– Представления не имею, это ж ты у нас голова!

– Ну что вы, лейтенант, я лишь наилучшим образом использую то, что мне удается разузнать. – Раджив склонил голову. – Мистер Рокстед довольно молод, хотя уже и не юн. И когда он жал вам руку, я заметил у него на пальце железное кольцо Оксфордского студенческого братства.

– Это неудивительно. Мистер Рокстед получил хорошее образование.

– О, я далек от мысли в этом сомневаться. Просто такое же кольцо носит принц Даккар, известный вам по восстанию сипаев как Нана Саиб.

Стивен Шейли-Хоупс передернул плечами, явно не радуясь воспоминанию.

– Если бы в той схватке ты меня не вытащил…

– Но зато вы спасли полковое знамя. Однако я о другом. Не так давно в море появился чудовищный механический нарвал, который топит британские корабли. Среди моих земляков шепчутся, что это подводный корабль принца Даккара.

– Погоди-погоди, ты хочешь сказать, что Генри Рокстед продал свои изобретения Нана Саибу, и потому опасается расследования? Но это немыслимо! К тому же, насколько я мог понять, корабль Рокстеда не приспособлен для таранного боя.

– Леди Маргарет сказала, что, едва закончив Оксфорд, сэр Генри проявил себя талантливым инженером. Настолько заметным, что коммодор Улфхерст решил поддержать его, а затем даже отдал в жены обожаемую дочь. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что Нана Саиб и Генри Рокстед, еще будучи членами студенческого братства, совместно разрабатывали идею подводного корабля, а уж потом их пути разошлись, и каждый действовал самостоятельно, – мягко проговорил сикх.

– Фух! Признаться, у меня отлегло от сердца – не хотелось бы подозревать в предательстве столь достойного человека.

– Конечно. Тем более что сам мистер Рокстед наверняка узнал в подводном нарвале детище своего университетского приятеля. И теперь у него есть основания опасаться, что их прежнее сотрудничество вскроется.

– Так ты думаешь, что именно этот нарвал протаранил фрегат в районе Кейптауна?

– Обломки могло принести и штормом, но я бы предположил именно это. Принц Даккар узнал от жреца о золоте, которое будет перевозиться в Британию, и решил перехватить его. Вероятно, и коммодор Улфхерст подозревал, кто в первую очередь будет охотиться за плавучей сокровищницей, а потому решил рискнуть и погрузить золото на «Помпилий», оставив фрегат в качестве приманки.

– Ну да, – бывший лейтенант снова протер бритую голову платком. – Вряд ли Нана Саиб станет искать второй подводный корабль.

– Во всяком случае, до той поры, пока не выяснит, что «Джон Чандос» – всего лишь отвлекающий маневр, – негромко предположил Раджив. – Выяснив, он должен был бы устремиться обратно, чтобы получить новые известия о планах лорда Улфхерста, или же рыскать в океане в поисках иного претендента на роль корабля, груженного похищенными драгоценностями. Но это было бы полным безрассудством. Так что принц, скорее всего, выбрал первый вариант. И когда он узнал от местных рыбаков, – те-то, вероятно, видели, как перегружается золото с фрегата, – о вражеской уловке, ему оставалось лишь высчитать маршрут движения «Помпилия». Сделать это, очевидно, было несложно. Вряд ли командир подводного корабля избирал какие-нибудь хитрые и замысловатые пути. Кроме того, у Нана Саиба было неограниченное время для поисков, поскольку на борту «Помпилия» скорее всего, уже все были мертвы.

– Хорошо, забыли о проклятии. Уж что-что, а расстрелять шлюпку «Джона Чандоса» ни один Шива не в состоянии. Но откуда бы на подводном корабле взяться кобрам?

– Простите, сэр, – Раджив указал на приоткрытое окно, – к нам направляется Томас. Должно быть, чтобы пригласить на спиритический сеанс. Еще раз прошу вас, наденьте свои боевые награды.

* * *

Перевернутое блюдечко лежало на расчерченном столе, исписанном буквами. Взявшиеся за руки люди сидели вокруг него, точно намеревались водить хоровод прямо так, не вставая с массивных стульев.

– Дух Джеймса Рейджинальда Улфхерста, – заунывно воззвала известная заклинательница, поднимая к потолку насурьмленные глаза, – призываю тебя, приди в свой дом!

Прямо из воздуха сгустилась голова с седеющими бакенбардами, переходящими в усы. В зубах голова держала длинную трубку, из которой поднималось нечто более прозрачное, нежели табачный дым.

– Чё надо? – процедила голова, не разжимая зубов.

– Ответь нам, что произошло…

– Дура, – процедила голова, – если я разожму зубы, трубка выпадет.

Госпожа Розамунда вынуждена была согласиться с доводом призрака.

– Тогда напиши-и-и, – начала она нараспев.

В воздухе опять появилась известная уже обитателям замка правая рука со шпагой.

– Сейчас пойдет крушить, – страдальчески констатировала дама со странным воротником на шее. – Лучше спрятаться под стол.

Однако смертоубийства не последовало. Рука подлетела к Стивену Шейли-Хоупсу, протянула ему оружие рукоятью вперед, и замогильный голос приказал:

– Подержи. – Затем освободившиеся пальцы сложились в кукиш, и потусторонний голос продолжил с воодушевлением: – А вот тебе, камбала болотная!

Заклинательница духов открыла рот, чтобы выразить негодование, и тут же взвизгнула, поскольку кисть руки зажала ее нос меж двумя пальцами.

– Нет, нет! – чуть не плача закричала леди Маргарет. – Это не отец! Он же не курил, тем более, трубку! А уж так обращаться с дамой!..

Сеанс был сорван окончательно и бесповоротно.

– Отдай! – послышалось в воздухе. Наградная шпага перекочевала обратно к хозяину и тут же исчезла из виду.

* * *

Медиум Розамунда в истерике отбыла из Фатлмоунта, не дожидаясь утреннего поезда, потребовав от Томаса отвезти ее в ближайшую гостиницу. Леди в странном воротнике категорически отказалась вылезать из-под стола до прихода священника. Всем остальным хозяйка замка учтиво пожелала спокойной ночи. Но Стивен Шейли-Хоупс и Раджив вовсе не собирались спать.

– А если не появится? – ходя из угла в угол, спросил бывший лейтенант.

– Появится, – уверенно пообещал Раджив. – Просто так он бы не передал вам свою шпагу.

– Но это лишь твое предположение.

Голова с хлопком возникла из воздуха, точно прорвав невидимую пелену. На этот раз трубки не было.

– В каком полку служил? – рявкнула голова.

– Девятнадцатый Девонширский, сэр. Лейтенант Шейли-Хоупс.

– Хоупс, Хоупс… Как же, помню – Крест Виктории за спасение знамени.

– Так точно, господин коммодор, – браво отрапортовал мистер Стивен, вытягиваясь во фрунт. – Счастлив знакомством!

– Ты славный парень, лейтенант! Что тебя понесло в сыщики? Эти вынюхивающие крысы… – Шейли-Хоупс бросил поспешный взгляд на Раджива, но коммодор перебил самого себя: – А впрочем, к черту! Не в том дело. Ты мне сейчас можешь пригодиться.

– Слушаю вас, сэр.

– Я дьявольски хочу понять, откуда на лодке появились змеи. Разузнай – и проси у меня любой награды! Все было отлично, мы шли без каких-либо происшествий и уже подходили к Суэцу, когда вдруг выползли эти гады. Казалось, они появились сразу и отовсюду – огромные, в три ярда длиной, кобры. Мы отбивались, как могли.

– Яд на клинке, – словно в пространство промолвил Раджив.

– А ты кто такой? – повернулся к индусу морской волк.

– Раджив Шариф-Сикх, сэр. Сержант второй роты Девятнадцатого Девонширского.

– Верность – похвальная черта, парень. Да, ты угадал, я отбивался шпагой от злющей кобры, пока она не цапнула меня и я не сорвался в чертову машину. Но откуда на корабле взялись проклятые шестерни и колеса, я знаю и без вас. Змеи, откуда взялись змеи?!

– Сандаловый постамент, украшенный золотыми гвоздями с головками в виде цветка лотоса.

– Да, отличный сандаловый постамент, – чуть заметно кивнула голова. – Но ты же не хочешь сказать, что эта стоглавая кобра, на которой спал ваш ложный бог, решила покарать меня?!

– Сама она никак не могла этого сделать. За нее об этом позаботились брамины. Весь постамент был набит кобрами.

– Чушь, сержант! Даже если бы они там сидели, то не смогли бы выбраться без посторонней помощи. Я сам осматривал эту штуковину.

На губах Раджива впервые появилась чуть заметная усмешка, полная то ли сожаления, то ли превосходства.

– Весь секрет в гвоздях, сэр. Постамент был аккуратно собран, и статуя поддерживалась изнутри на лагах, удерживаемых переплетенными веревками. Под каждым гвоздем был расположен пузырь, полный кислоты. Когда подводный корабль опустился на глубину, давление в нем увеличилось, и гвоздики, войдя в специально сделанное отверстие, прокололи эти пузыри. Кислота начала разъедать веревки. Неспешно, час за часом, все больше и больше. Покуда верхняя часть постамента, опустившись, не порвала их окончательно своим весом и не стала проваливаться, точно пресс, раздвигая боковые стенки постамента.

– И вот тогда-то эти взбешенные кобры и полезли, – мрачнея на глазах, продолжил коммодор. – Проклятье! И это сделал человек, которому я помог спастись от каторги, помог удержаться на престоле!

– О нет. Хотя, вероятно, он попустительствовал действиям верховного хранителя священного храма Шивы. Я не удивлюсь, если через некоторое время возле «Помпилия» окажется железный нарвал принца Даккара, а вслед за тем золотая статуя Шивы чудесным образом снова окажется в храме. Не уверен, что там снова появится все остальное золото, но обретенная чудесным образом святыня поможет быстро возместить убытки.

– Проклятье! – заскрежетал зубами коммодор.

– Как видите, милорд, ваша загадка решена, – дождавшись, когда сикх закончит свою речь, гордо произнес Шейли-Хоупс. – Давайте поговорим о награде. В благодарность за исполнение вашего желания мы бы нижайше просили вас не пугать больше обитателей замка.

– Что, совсем? – разочарованно выдохнул Джеймс Рейджинальд Улфхерст.

– Было бы очень желательно.

– Это Маргарет вас попросила? Черт побери, а было так весело! Признаюсь вам, приятели, впервые, сколько себя помню, я смог отдохнуть от души, – призрак на миг задумался, – вернее, нет, отдохнуть от тела. Никто больше не смеет требовать, чтобы я придерживался всех этих правил хорошего тона и сдержанно кивал, когда хочется пнуть с размаха. Или вот эта трубка – моя супруга терпеть не могла запаха табака, да еще твердила, что курение вредит моему здоровью. Но теперь-то оно ему не вредит! Я могу повисеть этак с трубкой в своей обожаемой библиотеке, полистать страницы, похохотать, если смешно, или спросить мнение о прочитанном какого-нибудь гостя…

– Быть может, вы все же согласитесь ограничиться полуночными часами и Днем Всех Святых?

Коммодор досадливо скривился:

– И тут никакой жизни! Ладно, передайте Мардж, что в День Всех Святых я, как в прежние годы, приду взъерошить ей волосы. А пока вернусь на «Помпилий» и устрою там достойную встречу принцу Даккару!

* * *

Паротон с новым, еще не запыленным окном, ждал у крыльца.

– Вы, вы!.. – сияющая Маргарет утерла слезу радости. – Я и подумать не могла, что вы так быстро распутаете это дело. Это невероятно, просто невероятно! Признайтесь, ведь вы все-таки в действительности Шерлок Холмс?!

– Думайте, как посчитаете нужным, мэм. – Стивен оперся на трость, кланяясь даме и пожимая руку ее мужу. – Раджив, возьми саквояж.

## Антон Тудаков. Ex Lumen

1

Фараоны тормознули Бобби Монтега аккурат, когда он пытался прошмыгнуть незамеченным по Дюрвард-стрит.

– Э, гражданин, ну-ка стоять! – выплюнутая решеткой звукоусилителя, дребезжащая фраза полицейского догнала Бобби как брошенная в пьяной драке бутылка.

Бобби повернулся. В любой другой день на Дюрвард-стрит сам черт ногу бы сломал – те газовые фонари, что здесь уцелели, горели едва ли вполсилы. Но, как назло, именно сегодня смог от труб оружейных заводов в Лаймхаусе рассеялся и свет полной луны залил пустынные улицы. В ее мертвецких лучах оба фараона выглядели порождениями ночных кошмаров – покрытая потеками бочкообразная броня, надраенные круглые шлемы со свиными рылами дыхательных масок и злобно поблескивающими глазными линзами, шлейфы черного дыма из заплечных труб. На поясах булькали баллоны с полицейской иероплазмой. Один фараон нетерпеливо постукивал каучуковой дубинкой со свинцовыми вставками по латной перчатке. Звук получался мерзковатый – как будто бухие соседи парой этажей ниже лупили по трубе парового отопления. Второй небрежно перебросил через локоть пистолет-пулемет «Стерлинг». Бобби невольно припомнил, что последним указом Совета Круглого стола на ночное патрулирование лондонским фараонам выдавали боевое оружие. И если скрыться в лабиринтах Уайтчепела от полицейских еще можно было попытаться – они были быстрыми, но неповоротливыми в своих консервных банках, да еще пока котел раскочегарится на разгон… То вот от витриолевой пули тридцать восьмого калибра убежать сложновато.

Сопровождаемые надсадным свистом поршней и шипением пара, фараоны неспешно направились к Бобби. Тот застыл у перекошенного гидранта, изо всех сил стараясь придать лицу придурковатое выражение. В руках он нервно мял картуз.

– Офицер Дуглас, – проскрипел первый фараон, тот что с дубинкой. – Как звать, гражданин?

– Бобби Монтег, сэр.

– Ну и чего шляемся, гражданин Монтег? Комендантский час нарушаем?

Дуглас запалил плечевой прожектор и направил его прямо в лицо Бобби. Как будто на улице лунного света мало было.

Бобби скрипнул зубами в бессильной ярости, но тупого выражения с лица не согнал.

– Так это, господин полицейский, – заискивающе пробормотал он. – Со смены я иду, в вечернюю на наладке фрезы задержался…

– Слышь, Битти, со смены он идет, – хмыкнул фараон, обращаясь к напарнику, и обдал Бобби едким выхлопом из труб. – Ты этой суке веришь, а? Где работаешь, гражданин?

– Машиностроительный завод Фостера, Гарфордская оружейная линия, – Бобби едва сдерживался, чтобы не плюнуть в латунную харю полицейского.

Останавливало его три причины. Первая – все равно не долетит, на фараонском забрале останется. Вторая – зато самого Бобби отмудохают так, что мало не покажется. Третья причина, о которой в присутствии легашей и думать не хотелось, жгла ему спину за пазухой, и испариной он от нее покрылся куда быстрей, чем от кипящего полицейского фонаря.

– Сейчас проверим, что ты у нас за наладчик Бобби Монтег, – второй фараон, который Битти, перевесил пушку за спину и достал из поясной сумки кровобор.

– Ошейник, гражданин! – потребовал он.

Бобби размотал шарф, оголяя впившееся в шею металлическое кольцо. Битти приставил кровобор к ошейнику. Взвизгнув, наконечник навернулся на патрубок. Фараон потянул за поршень, наполнив стеклянную камеру кровью, отсоединил кровобор (видно было, что ему это не впервой) и вытряхнул капсулу на ладонь.

Шею у Бобби свело судорогой, но он, опять же, и вида не подал.

– Ну чего, Бобби Монтег, пошли, – Дуглас вырубил фонарь и подтолкнул Бобби кулаком.

Специально или нет, но тычок вышел такой, что ребра едва не затрещали. Бобби коротко охнул, и заковылял за фараонами.

Добравшись до полицейской будки, стоявшей на соседнем перекрестке, Битти сунул капсулу в контейнер пневмопочты. Пшикнув, та сгинула в лабиринте пролегающих под уличной брусчаткой труб.

Откинув забрало, Битти явил свою красную распаренную рожу. Из доспеха несло немытым телом и гнилыми зубами. Не обращая внимания на задержанного, фараон достал трубку и закурил.

Бобби переминался с ноги на ногу рядом с будкой. Фараоны проверяли его не первый раз, и он знал, что ответ из Скотланд-Ярда придет не раньше чем минут через десять. На встречу же он теперь точно опоздает. Главное, чтобы шмонать не начали… Рука Бобби дернулась было потрогать спрятанное за пазухой, но вовремя сменила курс и ограничилась почесыванием яиц. Пришлось делать вид, что он и в самом деле никуда не торопится…

Наконец звонок известил об ответе. Битти выбил из трубки табачные угольки прямо на мостовую. Открыв лоток, он вытащил капсулу, вложил ее в кровобор и ввел полученную иероплазму себе. В отличие от простенького гражданского ошейника Бобби, у фараона был массивный, с патрубками для подключения сразу нескольких видов иероплазмы. На мгновение глаза Битти затуманились, но затем вновь сфокусировались на Бобби.

– Свободен, гражданин, – буркнул он.

– Эй, Битти, да неужто с ним все в порядке? – Дуглас раздраженно хлопнул дубинкой по раскрытой ладони.

– Отвали, – огрызнулся Битти. – Он действительно наладчик у Фостера в гарфордских цехах и у него есть разрешение на перемещение в комендантский час.

– Повезло тебе в этот раз, гражданин Монтег, – судя по звуку, Дуглас харкнул прямо в забрало маски. – Попадешься еще раз – сперва хлебало раскрошу, а уж потом буду оправдания выслушивать!

– Да, сэр, конечно, сэр, – пробормотал Бобби, пятясь от будки, ни капли не сомневаясь, что в следующий раз ему действительно не поздоровится. Теперь придется крюк делать, чтобы обходить участок этой парочки.

Допятившись до угла дома, Бобби развернулся и со всех ног кинулся в ближайшую подворотню.

Дальнейший маршрут он пробежал бы и вслепую, случись такая необходимость. Нырнуть в дыру за мусорными баками, проползти под трубами высокого давления, подающими пар в госпиталь, потом идти задним двором жилой девятиэтажки, расчерченной на квадраты узлами плазмапровода, по содрогающимся каучуковым змеям которого в дома лондонцев текли вечерние грезы и забытье. Стараясь не касаться выползающих из земли шлангов, Бобби миновал двор и выскочил на запруженную грузовыми паромобилями Уайтчепел-роуд. Фараонов, к счастью, здесь не наблюдалось.

Бобби перевел дыхание и, стараясь выглядеть спокойным, прошествовал к спускающейся в подвал дома рядом с часовней Сиона лестнице. Покрытые сажей ступеньки привели его к поржавленной стальной двери с глазком. Бобби постучал условным стуком.

– Кого там черти принесли в такое время? – прохрипела забитая уличным мусором переговорная труба.

«А то тебе, старому козлу, не видно», – мысленно огрызнулся Бобби.

Дверь бесшумно отворилась, и Бобби шагнул в царящую за ней темноту. Невидимые руки тут же ощупали его, после чего дверь захлопнулась.

– Иди, все уже собрались, – пробурчал стоящий на стреме одноногий инвалид Глендейл.

– Фараоны на Дюрвард-стрит прикопались, – принялся оправдываться Бобби.

Глендейл его не слушал. Скрипя поршнями пневматического протеза, он проковылял к табуретке у амбюшура. Там же находилась смотровая труба, зеркальца в которой были так хитро сориентированы, что показывали входную дверь с нескольких ракурсов.

Бобби пробрался по темному коридору и нащупал ручку следующей двери. Он оказался в заставленном стеллажами зале, освещенном газовыми рожками. Народу внутри было полно, большинство сидели на полу или опирались на стеллажи. В основном присутствовали рабочие в разноцветных робах, означавших принадлежность к фабрике. Но Бобби заметил нескольких человек в униформе мелких чиновников и даже пару неброско одетых барышень, по которым видно было, что рабочие робы они в жизни не носили.

В центре зала на дубовом кресле восседал сам Ланселот, раскуривавший вересковую трубку. Он уставился на Бобби колючим пронзительным взглядом, но вот в глазах мелькнуло узнавание, и взгляд опального рыцаря потеплел.

– А вот и наш брат Бобби Монтег, – Ланселот улыбнулся и аристократическим жестом поправил свою седую гриву. – А мы уж думали начинать без тебя… Что ты принес нам, брат Бобби?

– Я, это, ну я… – Бобби стушевался и полез за пазуху. – Выменял у одного пьянчуги с Картер-стрит. Вроде как ему от отца досталась…

Бобби достал завернутую в тряпье книгу и продемонстрировал ее окружающим. Обложка почти развалилась, страницы держались на честном слове, но это была настоящая книга, «Одиссея» в переводе Чапмена.

– Передай ее брату библиотекарю, – Ланселот кивнул в сторону Фрэнка Пенроуза. – И присоединяйся к нам. Хоть ты, брат Бобби, и далеко шагнул по пути просвещения, я думаю, тебе будет полезно послушать это еще раз.

Бобби кивнул и послушно уселся на пол.

– О чем он сегодня говорит? – шепотом спросил он у соседа, рыжего Майка Бейтмана с Пелхем.

Майк недавно вошел в ряды Просвещенных, и только-только выучил алфавит, но брат библиотекарь Пенроуз считал, что у парня хороший потенциал – Майк был молод и его кровь еще не пропитала отрава иероплазмы.

– Сегодня привели троих новичков, – шепнул Майк. – Видишь двух чувих? Они и еще один хмырь с Собачьего острова. Ланселот снова завел песню про Артура, Бэббиджа и Грааль.

– Итак, братья… – Ланселот бросил быстрый взгляд на девушек. – И сестры. Многие из вас уже знают, что Чарльз Бэббидж в тысяча восемьсот пятьдесят первом году от рождества Христова построил свою богомерзкую аналитическую машину, увы, не без помощи вашего покорного слуги, в то время еще носившего имя Джозефа Клемента. Если бы тогда я знал, к чему это приведет, я бы сделал все, чтобы разрушить этот адский аппарат. Однако же прошлого не воротишь, и тогда я этого не сделал…

Бобби пристроился поудобней и закрыл глаза. При всем уважении к Ланселоту, он слышал эту историю не в первый раз.

– Тогда я попал под влияние одного из величайших алхимиков того времени, Артура Айкина, – Ланселот откинулся на спинку кресла. – Айкину машина Бэббиджа была необходима для герметических расчетов по созданию новых эликсиров. Он исследовал кровь людей всех профессий и с помощью все более мощных аналитических машин рассчитывал составы эликсиров, способных дать человеку знания и навыки, которых у него раньше не было, или заставить его видеть картины несуществующего и переживать их как спектакль на сцене театра. Так появилась иероплазма. Айкин и Бэббидж решили, что с помощью иероплазмы они изменят мир – построят новую экономику и придадут Британской империи безграничную мощь, ведь теперь для подготовки любого специалиста достаточно было правильно подобрать состав иероплазмы. Не нужно ни дорогостоящее обучение, ни даже обыкновенная грамотность, которая, зачастую, приводила к тому, что человек начинал слишком много думать и сомневаться в необходимости вкалывать на хозяина до полусмерти. Жаль, что последнее я понял не сразу, будучи захвачен видениями будущей безграничной мощи своей страны. И, чего уж греха таить, я ни за что тогда не отказался бы от эликсира бессмертия, которым Айкин снабжал своих сторонников.

Ланселот прикрыл глаза тонкой кистью, покрытой сетью морщин.

– Бэббидж, Айкин и я построили машину под названием Грааль, тот самый Грааль, из чрева которого по стране растекаются потоки иероплазмы. Мы запустили его, и все шло хорошо, пока мы не решили, что королевская семья не готова идти в ногу со временем, а точнее нашими идеями. И в тысяча девятьсот первом году мы произвели переворот, свергли королеву и назначили Айкина регентом. Страну возглавил Совет Круглого стола, Айкин, естественно, остался Артуром, я стал Ланселотом, а Бэббидж – Гавейном. Мы установили в Британии новый порядок, завязанный на Граале.

Взор Ланселота устремился вдаль. Бобби приоткрыл глаза и тихо хмыкнул. На этом месте Ланселот всегда оказывался погружен в события почти столетней давности. Или делал вид, что погружен. На Бобби в первый раз произвело впечатление, вряд ли с нынешними новичками будет иначе. Но он-то теперь знал, что сила Ланселота отнюдь не в его недюжинном актерском искусстве.

– Как мы все помним, – заговорил рыцарь после паузы, – у иероплазмы есть один существенный недостаток. Человек способен использовать закодированные ей навыки, только пока эликсир поступает в кровь. Но вскоре после переворота выяснилось, что с точки зрения Артура это отнюдь не недостаток. В стране были закрыты школы, библиотеки, перестали выходить газеты. Кое-кто из ваших дедов, возможно, еще помнит, как на Трафальгарской площади отряды регентских паладинов жгли книги… Лондон, а потом и всю страну, оплела тянущаяся от подземных цистерн под башней Грааля паутина труб, доставляющая в каждый дом создаваемые Морганой грезы. Страна погрузилась в пучину невежества. Людям стало ни к чему уметь читать и писать, достаточно было лишь знать немного цифры, чтобы рассчитываться в кабаках. На работе же ими заправляла иероплазма, но стоило отсоединить баллон, как они снова становились никем. И именно этот мнимый недостаток иероплазмы превратил Британскую империю в то, что мы видим сейчас – это страна рабов Грааля, над которыми властвует бессмертный Совет Круглого стола и горстка обученных грамоте герметистов-фабрикантов.

Разыгрываемый Ланселотом монолог подошел к кульминации.

– Признаюсь – я прозрел не за один день, и даже не за год. Но теперь я здесь, с вами. Сейчас мы пестуем зерна революции – учим читать и писать, собираем сохранившиеся книги, ибо только те, кто сами владеют грамотой и отдают отчет своим действиям, могут изменить судьбу страны. Здесь, в этих стенах, я вижу рождение будущего, в котором нет места тирании Артура и его чудовищного детища, Грааля, в котором вернется исконный порядок вещей и каждый будет волен сам выбирать свое будущее!

Ответом, вполне ожидаемым, на проповедь Ланселота стали восторженные выкрики и свист публики.

2

Совокупились в них добро и зло,
Враждебные друг другу: их союз
Безумный порождает сыновей,
Чудовищных и телом и душой,
Подобных тем гигантам-силачам,
Издревле славным, ибо в оны дни
Лишь грубой силе воздадут почет,
Ее геройской доблестью сочтут
И мужеством. Одолевать в боях,
Народы покорять и племена,
С добычей возвращаться, громоздя
Как можно больше трупов, – вот венец
Грядущей славы. Каждого, кто смог
Достичь триумфа, станут величать
Героем-победителем, отцом
Людского рода, отпрыском богов
И даже богом, но они верней
Заслуживают званья кровопийц
И язвы человечества; но так
Известность обретётся на Земле…[21]

Пламя на огарке свечи дернулось, и по сырым кирпичам заметались суматошные тени. За спиной у Бобби захрипело, по стояку прокатился спазм. Блюдечко ржавой воды в очке между ног покрылось рябью и заволновалось.

Бобби захлопнул книгу и принялся заворачивать ее в непромокаемую бумагу. Глаза слезились и болели, и даже золоченые буквы на обложке расплывались в нечеткие кляксы.

Впервые Бобби попал в тайную библиотеку, когда ему было девятнадцать и он работал крановщиком на лаймхаусском пирсе. К Просвещенным его привело осознание беспомощности, наступавшее после отключения баллонов с иероплазмой. Несколько минут назад он гонял огромный паровой кран по запутанному лабиринту портовых рельс и расставлял контейнеры согласно выданным бригадиром схемам, а теперь стоял и пялился на возвышающегося над ним многорукого гиганта, не в силах вспомнить даже, как подать флогистон в топливопровод. Отца у Бобби, чтобы задать ему эти вопросы, не было – он погиб много лет назад, управляя шагоходом где-то во Франции, а матери и вовсе дела ни до чего не было, кроме как вечером после смены присосаться к эликсиру искусственных грез Морганы. Так что неудивительно, что вскоре Бобби Монтег оказался на собрании одной из Ист-Эндских ячеек братства Просвещенных.

Бобби сунул сверток с книгой за бачок, в углубление от вынутого кирпича.

С того дня, как он впервые вошел в убежище Просвещенных в Уайтчепеле, минуло шесть лет. Речи опального Ланселота раскрыли Бобби глаза на происходящее в стране. Библиотека оказалась лишь первой ступенью на пирамиде, ведущей к знаниям. И хотя Бобби был еще далек от вершины, он уже твердо уяснил, почему Совет и герметисты со Стрэнда живут под стеклянными куполами Сити, а такие, как он, – в пропитанном смогом Ист-Энде. Бобби понял, что, как и другие, он является лишь расходным материалом, топливом для работающей на мировую войну индустриальной машины империи. Сегодня он крановщик, завтра, возникни у Фостеров нужда в новых фрезеровщиках, он станет фрезеровщиком. А может – заготовщиком гомункулов на консервном заводе – достаточно будет лишь поменять состав эликсира…

Натянув штаны, Бобби спустил воду и вышел из толчка. В узком коридоре было темно хоть глаз выколи, немного света пробивалось лишь из комнаты. Впрочем, смотреть-то особо было не на что – обшарпанный деревянный пол с торчащими шляпками гвоздей, стены в бумажных обоях, цвет которых надежно скрывал многолетний слой грязи. Через открытую форточку на кухне в квартиру врывался заунывный вой фабричных сирен.

Бобби заглянул в комнату, освещенную ядовитым хлорным пламенем газового рожка. На диване развалилась его мать, Беатрис Монтаг, в дырявом домашнем халате – вылитый мертвец, кабы не подрагивающие обвисшие складки на шее и непрерывно пережевывающая табачную жвачку челюсть с тянущейся вниз ниткой слюны. Подсоединенный к ошейнику, в такт движениям челюсти бился шланг иероплазмы. Как и миллионы других обитателей Британской империи, мамаша Монтаг погрузилась в ежевечерние химические грезы, поставляемые из бездонных цистерн Морганы. Достаточно было выбрать подходящий конгломерат эликсира, а дальше особые соединения возбуждали нужные участки мозга, и каждый получал грезы на свой вкус, именно то, что желал увидеть…

Бобби в сердцах сплюнул и поплелся на кухню. Не зажигая свет, он водрузил чайник на плиту и зажег газ.

За окном, освещенный прожекторами, возвышался огромный адамантовый Артур, установленный в Гайд-парке. Далекий скрежет поворотных механизмов напоминал горожанам, что регент бдит за каждым из них. За сутки колосс совершал полный оборот вокруг своей оси, успевая заглянуть своим немигающим взором во все окна…

От первого удара в квартирную дверь сердце у Бобби едва не выскочило из груди. За ним последовали второй, третий, четвертый… Затем пауза, и в дверь забарабанили по новой, на этот раз без перерывов.

– Бобби, открой, это я, Хортон Конвей!

При этих словах Бобби вскочил и кинулся открывать дверь. Конвей входил в заводскую ячейку Просвещенных и вряд ли он забежал в такое время стрельнуть денег на пиво.

Из щели между косяком и полотном содрогающейся от истеричного стука двери извергались облачка пыли. Бобби рывком распахнул дверь и оказался нос к носу с братом Конвеем. Тот уставился на Бобби вылезающими из орбит глазами, попытался что-то сказать, но поперхнулся и часто-часто задышал, опираясь на косяк. Красную рожу Хортона покрывали крупные бисерины пота, грудь под фуфайкой ходила ходуном.

– Святый боже, Хортон, да что с тобой?! – Бобби отступил на шаг, намереваясь пропустить кореша в квартиру.

– Фараоны! – выпалил Конвей, как только к нему вернулась способность говорить.

Внизу, на первом этаже, хлобыстнула входная дверь, загрохотали стальные сапоги, вверх по лестничным пролетам заметались лучи фонарей.

Глаза Конвея забегали по сторонам.

– Вот, держи! – Конвей сунул в руки опешившему Бобби сложенную в несколько раз бумажку. – Спрячь и передай Ланселоту!

С этими словами он толкнул Бобби в грудь, отчего тот ввалился в квартиру и плюхнулся на зад. Конвей схватился за ручку и захлопнул дверь.

Удаляющиеся быстрые шаги подсказали, что Конвей бежит наверх, на крышу. Вот только жилая высотка, в которой обитал Бобби, стояла на отшибе, и не входила в лабиринт пристроенных друг к другу многоэтажных хибар Уайтчепела. Сбежать верхом было невозможно.

Бобби уставился на бумажку в своих руках. За дверью раздался топот и лязг, гулкие окрики и тяжелое, усиленное матюгальниками, дыхание фараонов.

Бобби поднялся с пола и как зомби поплелся на кухню.

На плите засвистел чайник, но Бобби не обратил на него внимания. Он сел на табурет и разложил на столе скомканный лист плотной бумаги с вензелями.

За окном промелькнула тень, мгновение спустя раздался глухой удар.

Вздрогнув, Бобби вжал голову в плечи. Чайник по-прежнему надрывался, его пронзительный свист проник, наконец, даже в одурманенные эликсиром мозги мамаши Монтаг, заставив ту беспокойно заворочаться.

Вскочив, Бобби ухватился за ручку чайника и, естественно, обжегся. Он запрыгал на месте, тряся обожженной рукой, потом набросил на чайник полотенце и переставил его.

В подергивающихся отсветах конфорки теперь ясно различались стройные ряды знаков – глифов и цифр, покрывающих листок. Даже среди Просвещенных далеко не каждый мог понять, за что погиб Конвей. Но Бобби уже видел эти обозначения – их рисовал Ланселот, когда рассказывал о таблицах алхимических кодов для Грааля.

3

Бобби затянул гайку на шатуне и отшвырнул ключ. Недовольно звякнув, тот врезался в стенку поршня. Руки от напряжения чудовищно болели, в горле пересохло, а сердце колотилось словно в грудь вставили копер. А всего-то и делов было заменить вкладыш-подшипник… Мелочь, казалось бы, ан нет – целая конвейерная линия встала. А на ней, ни много ни мало, собираются пневматические узлы для боевых шагоходов «Марк XII», воюющих где-то в далекой Индии. На пропагандистских пятиминутках, когда на завод притаскивали кинопроекторы, Бобби не раз видел съемки с боевых дирижаблей, демонстрирующих сорокафутовых человекоподобных гигантов, изрыгающих угольный дым и пламя, которые преследовали разбегающихся в ужасе сикхов в руинах Лахора или русских казаков на заснеженных полях Смоленщины.

Отсидевшись, Бобби подобрал ключ и сунул его в патронташ на поясе. Выбравшись из поршня, он запер технический люк. Пат Браун, стоявший дежурным на пульте, вопросительно уставился на Бобби. Тот махнул рукой – мол, все, пускай.

Мгновение спустя шатуны пришли в движение, и, спускаясь по лестнице, Бобби почувствовал нарастающую вибрацию.

Рабочие вдоль конвейера, лениво точившие лясы на нежданном перерыве, вернулись на свои места, схватили инструменты, и цех наполнился визгом сверл и дисковых пил. Процесс до того напоминал по слаженности и монотонности работу механизма, что казалось, будто вдоль конвейера стоят не живые люди, а автоматоны, движениями которых управляет пар.

Бобби скрутил вентиль баллона на поясе, прекратив доступ иероплазмы в кровь. В последнее время, из-за вторжения в Россию, квоты на профессиональную иероплазму урезали вдвое за счет военных, и на заводах ввели режим нещадной экономии. Снова, как и много раз до этого, накатило неприятное чувство внутренней пустоты.

Одновременно с конвейером проснулись и рупоры под потолком. Скрип иглы по граммофонной пластинке прозвучал так, словно игла царапала внутреннюю стенку черепа Бобби. Голова отдавалась глухим звоном – накатывала абстиненция после отключения подачи эликсира.

Выплеснувшийся вслед за игольным скрипом из репродукторов штормовой вал «Правь, Британия», окончательно превратил голову в отбивающий полночь Биг-Бен. Бобби скривился и полез в карман за аспирином. Рука наткнулась на сложенный вчетверо листок с таблицей кодов. Пальцы обожгло, по спине пробежала холодная струйка пота.

Оставить таблицу дома, в тайнике для книг, Бобби опасался, но и бежать с утра пораньше в убежище братства не рискнул. Человек в заводской робе, шатающийся днем по городу, вызывает слишком много подозрений у фараонов. Вот и пришлось тащить опасную передачку на работу. Вечером, когда со смены все массово пойдут накачиваться дешевым элем, он улучит возможность добраться до убежища.

Пока же надо выжидать. Бобби оторвал пальцы от бумажки и вытянул жестяную коробку с желтоватыми шариками аспирина.

Набравшая полную мощь паровая машина конвейера заглушила, наконец, назойливый оркестр, по-прежнему наяривавший гимн. Из-за адского грохота цеховой трансмиссии Бобби не сразу заметил, как рядом объявился Джордж Дин из соседнего цеха.

– Что-что?! – переспросил Бобби, обнаружив, что тот пытается перекричать шум.

– Я говорю – облава! – проорал ему в ухо Джордж. – Фараоны проверяют всех, завод оцеплен, никого не выпускают!

Одновременно, убедившись, что на них никто не смотрит, Джордж показал Бобби скрещенные особым образом пальцы обеих рук, тайный знак Просвещенных. Бобби автоматически ответил ему тем же. Он никогда не подозревал, что тщедушный и скрытный Дин входит в Просвещенные. Очевидно, другая ячейка – и кто-то решил пойти на серьезный риск расконспирации.

– Таблица с тобой?! – прижавшись к уху Бобби проорал Джордж.

– Угу, – сердце Бобби екнуло.

– Надо что-то делать, пока они сюда не добрались. В первом цеху всем, кого подозревают в связи с людьми Ланселота, вкололи мозгокрут. Боюсь ячейкам из Степни конец.

Бобби вздрогнул. Мозгокрут, вколотый через ошейник, за несколько минут превращал любого в слюнявого идиота. Но в течение этих нескольких минут фараоны вытаскивали из головы все, что им было нужно, а пускающую слюни оболочку человека отправляли в Бедлам.

Господи, что ж такого важного в этой таблице могло быть, что Ланселот (а кто еще мог дать приказ Дину раскрыть себя?) так старается вытащить Бобби?

Из коробочки с аспирином на ладонь высыпалось несколько пилюль. Будучи тут же проглоченными, они утихомирили звон внутри черепной коробки. В мысли Бобби вернулась ясность.

– Может отсидимся в угольных бункерах? – предложил он.

– Не, они по журналу смены проверят, – покачал головой Дин. – Даже если Скотланд-Ярд нас с тобой не подозревает, как только выяснится, что нас нет, легаши прочешут весь завод, не пропустят ни одной щели.

Взгляд Бобби лихорадочно заметался по цеху и остановился на аварийном щите, а точнее на висящих там газовых масках.

– Сливные трубы! – осенило его.

Бобби сорвал маску с крюка и бросил ее Дину.

– Надевай! – он принялся натягивать вторую маску на себя.

– Ты что собрался делать? – Дин ошеломленно воззрился на Бобби.

– Перекрою подачу стоков из тиглей, в трубах будет только остаточный газ, – Бобби затянул ремешок на подбородке потуже. – По трубам доберемся до канализационных коллекторов, а оттуда к станции Уайтчепел. Там рядом убежище!

Не дожидаясь Дина, Бобби кинулся к цеховому пульту. Без иероплазмы подписи к тумблерам и данные на блинкерах простой рабочий прочитать не мог, но Бобби-то был братом Просвещенным!

– Эй, ты чего? – Пат Браун недовольно уставился на появившегося Бобби.

– Извини, Пат, – Бобби со всего размаху засветил Брауну в глаз.

Охнув, тот сполз на пол, и Бобби вырвал у него из ошейника трубку. Иероплазма пульсирующим потоком полилась на рифленое железо.

Бобби быстро пробежался глазами по надписям. Выбрав нужные тумблеры, он повернул их и, для надежности, вырвал из гнезд.

После этого он скользнул вниз по лестнице, где его уже ждал Дин.

Вдвоем они подбежали к техническому люку, ведущему в стоковую трубу. Навалившись на изрядно проржавленный штурвал, Бобби и Дин начали вращать его. Зазвенел сигнал тревоги, вырвав из трудового транса добрую половину рабочих в цехе. Люди заозирались по сторонам, их руки все еще двигались автоматически, но в мозг уже закрадывалось понимание, что обычный рабочий порядок нарушен.

Штурвал совершил последний оборот, боковые штифты, удерживающие люк закрытым, окутались паром и вылетели из пазов. Люк вздрогнул и откатился в сторону.

– Лезь быстрей, – крикнул Бобби Дину.

Из провала потянулось щупальце зеленоватого тумана, за ним еще и еще. Над головой Бобби лопнул газоанализатор, и сирены завыли вдвое истошней.

Ядовитый газ, пар и сирены, наконец, сделали свое дело – люди запаниковали.

Дин и Бобби нырнули в темноту трубы. Благодаря панике в цеху их хватятся нескоро.

Бобби поджег фитиль прихваченной вместе с масками лампы, свет которой выхватил покрытые слизью стены трубы и ползущий по дну туман. То там, то сям светились лужи ядовитого конденсата.

Обходя лужи, Бобби и Дин пустились в путь.

4

– Братья! Теперь у нас в руках есть настоящее оружие для свержения власти Артура и Совета! Оно во много раз сильней пушек и шагоходов, хотя именно с их помощью мы вырвем нашу победу!

Ланселот выглядел устрашающе. Стареющий франт и грустный учитель обычно, сегодня он облачился в отделанные золотом и серебром рыцарские доспехи, ослепительно сияющие в газовых огнях. В топке доспехов полыхал флогистон, искры снопами летели из радиаторов. В ногах у Ланселота стоял устрашающего вида цепной меч, поднять который без пневматических приводов доспеха обыкновенный человек был не в состоянии.

– Наши братья, рискуя жизнями, вырвали из логова Совета главный секрет – вот эту таблицу! – Ланселот поднял руку с принесенным Бобби листом. – Это не просто таблица кодов для Грааля, это то, что дает Совету власть над всеми вами, даже теми, кто обучился грамоте в наших ячейках. Ведь даже вы, братья Просвещенные, никто без иероплазмы, дающей вам знания о том, как управлять машинами и вести расчеты – ведь знания эти улетучиваются, стоит вам отключить подачу эликсира! День, когда мы отринем рабские оковы алхимических тинктур, еще не наступил, но я верю, что вы будете последним поколением, которое вынуждено прибегнуть к изобретению Артура Айкина! Пока же нам придется пойти на беспрецедентный шаг – мы вольем знания всем жителям Лондона, а затем и всей Империи!

– Но Ланселот, они же все забудут, как только отключат подачу иероплазмы! – раздался чей-то голос из толпы.

– Теперь уже нет! – победно улыбнулся рыцарь. – Этой таблицы нет в библиотеке кодов Грааля, ей владеет лишь горстка приближенных к Артуру – это код Закрепителя!

В библиотеке царил форменный хаос. Люди вокруг вооружались, расхватывая винтовки, защитные нагрудники и шлемы. Не все, на самом деле, слушали Ланселота, однако каждый знал – день, которого все так ждали, настал. Революция вот-вот должна была выплеснуться на улицы!

– Стоит сотворить в атаноре Грааля малую толику этого вещества, – продолжал Ланселот, – и соединить его с иероплазмой, как эликсир начнет кодировать белки организма на постоянную память! Иначе говоря, – Ланселот обвел взглядом притихшую на мгновение толпу. – Никто больше не потеряет ни крохи того знания, что мы дадим им сегодня! Но не забывайте, что наша цель – научить людей добывать знания самим и передавать их другим как когда-то, от человека к человеку! Мы откроем для всех библиотеки, столетиями копившие знания, которые до этого дня лишь позволяли жиреть толстосумам из Сити!

В ответ толпа взорвалась восторженными воплями. Какой-то идиот даже шарахнул в потолок из только что полученной винтовки, но его быстро утихомирили тумаками соседи.

– А теперь, братья, – Ланселот взял со стола перед собой баллон иероплазмы. – Дадим Совету отведать его же оружия!

Все находящиеся в зале уже получили фляги с боевой иероплазмой. Ее годами, рискуя жизнями, по капле крали в войсках члены ячеек – солдаты, обслуживающий персонал, проститутки.

Бобби посмотрел на сосуд в руке. За свою жизнь он поменял множество работ, в его крови побывали десятки составов иероплазмы, включая ту мерзость, что несла в дома Моргана. Но теперь он держал нечто иное – концентрированное знание о том, как убивать. Лишать людей жизни. Бобби разговаривал с ветеранами, входившими в братство, и знал, что под действием боевой иероплазмы не испытываешь страха, боли или угрызений совести. Ты можешь только убивать ради достижения цели – и алхимии совершенно все равно, делаешь ли ты это во имя справедливости или потому, что капрал приказал тебе сжечь из огнемета мешающую продвижению шагоходов деревню.

Товарищи Бобби, в глазах которых горел огонь праведного гнева, не задумываясь подключали баллоны. Две девицы, которых привели в ячейку в тот день, когда Бобби с книгой тормознули фараоны, уже вкатили эликсира по полной, и теперь потрясали автоматическими винтовками. Рыжий Майк Бейтман, роняя брызги слюней, выкрикивал угрозы Совету. Таких как Бобби, сомневающихся, были единицы.

Бобби перевел взгляд с баллона на новехонькую автоматическую винтовку «ли-энфилд». В книгах, которые он прочитал, ее сородичей частенько называли «орудием убийства». Но если подумать, а кем станет он, Бобби, под влиянием плазмы – не орудием ли? А винтовка будет лишь стальным к нему придатком, извергающим из чрева раскаленные пули.

– Я вижу, ты тоже сомневаешься, брат Бобби?

Бобби поднял голову и оторопел. Над ним возвышался сам Ланселот. Вблизи было хорошо заметно, насколько потрепаны его адамантовые доспехи.

– Я… я… – промямлил Бобби. – Я верен делу Просвещения…

– Не надо этих штампованных лозунгов, – на лице Ланселота появилась грустная улыбка. – Я не скрою – мне больно от того, что здесь происходит. И если бы был другой путь…

Старый рыцарь покачал головой.

– Но другого пути нет. Без оружия и боевой иероплазмы войска Совета раздавят нас как кухонных тараканов.

– Я понимаю, сэр, – вздохнул Бобби и потянулся к вентилю.

– Не торопись, – закованная в адамант ладонь Ланселота легла на дрожащую и потную руку Бобби, едва тот начал поворачивать вентиль. – Я воевал и до того, как Совет вышвырнул меня из Вестминстера, и как рыцарь Круглого стола я делал это без иероплазмы. Меня обучили убивать, и я понимаю, как важно принимать ответственность за свои поступки. Так что посмотри на меня, Бобби Монтег – я иду в этот бой без иероплазмы. Но не потому, что умею сражаться, а потому, что я готов ответить за каждую погубленную мной жизнь. Сейчас твои товарищи охвачены революционной горячкой, но давай посмотрим правде в глаза – как только все закончится, они вернутся к своей обычной жизни. И муки совести за злодеяния, истинно совершенные во благо, им будут ни к чему.

Ланселот отпустил руку Бобби.

– Я призываю тебя, Бобби, последовать моему примеру – я помню твою тягу к знаниям, вижу в тебе большое будущее. Ты один из немногих, кому я безоговорочно доверяю. И от того, как ты себя поведешь сейчас, в бою, будет зависеть твоя дальнейшая судьба – вернуться к жизни заводского наладчика или присоединиться ко мне и людям вроде брата Пенроуза, тем, кто будет стоять у кормила новой империи.

Мгновение или два Бобби пребывал в нерешительности, а затем завернул едва отвернутый вентиль на баллоне.

5

Непрерывный грохот винтовок, из которых Просвещенные обстреливали защитников Грааля, сливался в ушах Бобби в однообразную барабанную дробь, в которую изредка врывались удары литавр – это неуязвимые для витриоли шагоходы лупцевали стальными кулаками по воротам башни. Тяжелые осадные орудия повстанцы направили на Букингемский дворец и Тауэр, опасаясь повредить Грааль. По приказу Ланселота, в ход не пускали даже пулеметы, да, впрочем, и нужды в этом не было. Оставшиеся в башне гвардейцы Гавейна не представляли серьезной угрозы для бронированных гигантов.

Согласно плану Ланселота, несколько часов назад в доках Собачьего острова вспыхнули первые огни восстания. Совет бросил туда почти все полицейские силы и квартирующийся в предместьях города Лондонский полк. Но стоило силам Совета увязнуть в боях на Собачьем острове, как из тоннелей метро и канализации хлынули Просвещенные во главе с Ланселотом. За ним проминая мостовую до плюющихся кипящими фонтанами труб, шествовали новехонькие, только что с конвейера, шагоходы. Повстанцы перекрыли улицы заранее подготовленными мобильными баррикадами, за которыми установили пушки и пулеметы, а основной отряд, почти не встречая сопротивления, достиг башни Грааля.

Город словно вымер от сотрясающих стены шагов шагоходов и боевых кличей братьев Просвещенных.

Все это время Бобби ни на шаг не отставал от Ланселота. Хоть ему и не пришлось ни разу выстрелить, винтовка в его руках ходила ходуном и сделалась скользкой от пота. И даже теперь, стоя по правую руку от Ланселота, он даже не пытался направить ствол винтовки в сторону башни.

С протяжным стоном, одна из створок дрогнула и лениво откатилась в сторону. Шагоходы прекратили молотить по воротам, ухватились за створки и растащили их в стороны.

– Вперед, братья! – воскликнул Ланселот.

Цепной меч в его руке взвыл, и рыцарь бросился в открывшийся проем. Выстрелы обороняющихся высекали из его брони фонтанчики искр, одна из которых чиркнула Бобби по щеке, словно полоснув ножом.

Толпа штурмующих расступилась, пропуская набирающего скорость рыцаря, и тут же сомкнулась за ним, а затем ощерившаяся дымящимся ружейным железом людская волна хлынула за предводителем. Бобби едва успевал бежать за Ланселотом, о том, чтобы стрелять, как остальные, он даже не думал – винтовка стала бесполезным, тяжким грузом, оттягивающим руки.

Тем временем Ланселот ворвался башню. В сияющих доспехах, с цепным мечом в одной руке и изрыгающим теплородные флюиды крафтганом в другой, он выглядел как спустившийся с небес Марс, бог войны. Казалось, никто и ничто внутри башни не сможет противостоять ему – в своей рыцарской броне Ланселот был неуязвим. Но только он.

Внутреннее устройство башни проектировалось с учетом возможности ее захвата. Наверх, к машине, кодирующей иероплазму, вела лишь одна спиральная лестница, на которой защитники соорудили баррикаду и даже установили крупнокалиберный пулемет, зашедшийся в надсадном лае, стоило появиться первым нападающим. Пули злобными шершнями из амальгамы загудели, наполнив воздух брызгами крови, осколками костей, и криками боли. Они прошивали повстанцев как бумажных человечков, за каждым убитым падали еще двое-трое. Люди вокруг Бобби, его товарищи по оружию, валились один за другим, словно старуха-смерть, пойдя, наконец, в ногу со временем, заменила свою привычную косу индустриальной циркулярной пилой.

Атака, казалось, захлебнулась. Бобби, которого пули миновали чудом, застыл, не в силах пошевелиться.

Вокруг него кошмарным ковром, который мог выткать разве что Иероним Босх с его апокалиптическими видениями, валялись истерзанные трупы, невидящими глазами пялящиеся в потолок.

Время замедлило свой бег, грохот пулемета растянулся как каучуковая лента ременной передачи в отдельные удары. Мимо, словно завязшие в прозрачном желе, вяло шевелились люди – те, кто выжил под шквальным огнем, бежали прочь. Мир вокруг превратился в вырванный из головы фрагмент сна, когда ты понимаешь, что все не по настоящему, но в тоже время веришь в происходящее.

И тут взгляд Бобби остановился на Ланселоте. А Ланселот забирался на баррикаду, его меч рассек одного из гвардейцев пополам, второго превратил в кучу окровавленного тряпья выстрел из крафтагана. Ланселот был единственным, кто выглядел в этом застывшем кошмаре реальным.

И Бобби сделал шаг вперед. И еще шаг. А потом поднял винтовку, и выстрелил. Конечно, он ни в кого не попал, но мир вдруг завертелся с прежней скоростью, а из-за спины донесся дружные рев нескольких десяток глоток. Ланселот, отбросив бесполезный крафтган, разил мечом направо и налево, пулемет заглох, а стрелок повис на нем с огромной дырой в спине. Баррикада взорвалась миллионами щепок – ее смел залп подходящего подкрепления Просвещенных.

– За Ланселота!!!

Яростный крик прокатился под сводами холла, и Бобби не особенно удивился, когда понял, что орет во всю глотку вместе со всеми. Они побеждали!

Однако узкая спиральная лестница башни идеально подходила для обороны. Прорвавшись за первую баррикаду, Просвещенные теряли бойцов, расплачиваясь десятками жизней за каждые несколько футов, приближавших их к машине. Гвардейцы Гавейна, повинуясь зову иероплазмы, стояли насмерть – Ланселот сразу предупредил, что вынудить их сдаться невозможно.

До вершины башни добрались немногие.

Стены верхнего этажа занимали стеллажи с томами кодов для Грааля, вид которого, впрочем, не произвел на Бобби ни малейшего впечатления – всего-навсего обычная конторка в центре зала, с пюпитром для книг и клавиатурой из потемневшей слоновой кости. Зал по кругу огибали рельсы с застывшими механическими руками для подачи томов с полок. Свет поступал через стеклянный купол, венчавший башню.

Но не успел Ланселот сделать и пары шагов по направлению к машине, как купол взорвался мириадами осколков, и сквозь звонко осыпающийся дождь стекла с небес на пол зала рухнула окутанная дымом и пламенем фигура.

– Ну, предатель, ты наконец выполз из городской утробы! – раздался громовой голос.

Из клубящегося облака дыма навстречу Ланселоту шагнул исполин в рыцарских доспехах, только с крыльями как у серафима за спиной. С крыльев стекали сполохи огня, мгновение назад несшего их обладателя по воздуху.

– Артур! – прорычал Ланселот, перехватывая меч двумя руками.

– Так я и думал, что ты попытаешься урвать этот кусок, – регент небрежным взмахом меча отшвырнул ринувшегося на него повстанца. – Никак не можешь простить мне то, что я попросил тебя прочь из нашей милой компании?

Артур оглядел сгрудившихся за спиной Ланселота повстанцев.

– А эти, надо думать, из тех, кто всерьез поверили в твои сказки, что избавившись от меня и Грааля, они заживут славно, как в старые добрые времена?

Регент поднял забрало шлема и впился взглядом в сгрудившихся за спиной Ланселота людей.

– Эй, идиоты! – крикнул он. – Вы и вправду верите, что если все вернуть как было, станет лучше? Старик научил вас читать, но не захотел научить думать? Неужели вы не понимаете, куда он вас тащит? Поразмыслите-ка вот над чем – сейчас, для того, чтобы получить работу и стать инженером, наладчиком или даже простым писарем, вам нужно лишь впрыснуть в кровь чуток эликсира, и неважно насколько ты туп. А ваш драгоценный Ланселот хочет, чтобы вы не просто имели работу и кусок хлеба, а учились долгие годы, чтобы, в итоге, заняться тем же, чем занимаетесь сейчас. И ведь еще не каждый это сможет…

Ответом Артуру стала тишина.

– Я вижу, что твоим друзьям, как обычно, объяснять что-либо бесполезно, – вздохнул регент, и бросился на Ланселота.

Одновременно ожили винтовки в руках Просвещенных, но доспехи Артура были неуязвимы для пуль. Он и Ланселот закружились в яростном вихре схватки, и Артур не собирался терпеть назойливую мошкару, отвлекающую его от поединка со старым врагом. Он выхватил крафтган и выстрелил. В огненной вспышке исчезли сразу трое повстанцев и сотня-другая таблиц, взвившихся в воздух хлопьями тлеющей сажи.

Второй выстрел отшвырнул Бобби к стене, на него обрушилась лавина книг, что, скорее всего, спасло его от печальной участи всех, добравшихся до купола Просвещенных. За несколько мгновений Артур превратил зал в руины – в шкафах зияли дыры, из которых наружу вылетали тлеющие листы. В отличие от Ланселота, Артур не заботился о сохранности Грааля.

Вскоре в живых остались только сам Артур, бьющийся с ним Ланселот, и Бобби, которого никто не замечал под грудой книг. И Ланселот сильно уступал своему противнику – он уже многие годы не принимал эликсир бессмертия, да и доспехи у Артура были куда лучше. Впрочем, в бою пострадали оба рыцаря – когда Бобби очнулся, в левом наплечнике доспехов Артура открылась зияющая прореха, через которую были видны дергающиеся стальные тросики и поршневые усилители. Кирасу Ланселота усеивали рубцы и вмятины, продырявленный котел чадил, замедляя движения и без того уставшего рыцаря.

Ланселот шаг за шагом отступал от разящих ударов Артура, уходя в глухую оборону.

– Ну что ты, Джозеф, опять впросак попал? – в голосе Артура, когда он обращался к рыцарю по его настоящему имени, звучала издевка. – Сперва увел у меня жену, теперь решил урвать самый жирный кусок – власть в империи?

– Когда-то мы решили, что она принадлежит Совету, а не одному только регенту, – меч Ланселота с жутким визгом проскреб зубьями по тарчу Артура. – А после смерти Гавейна все пляшут под твою дудку…

– Вы все и плясали изначально под мою дудку! – рявкнул Артур, зацепив своим мечом меч противника. – И ты это прекрасно понимал все эти годы! А потом ты вдруг решил, что мы все сделали не так? Что не так, Джой? Разве жизнь была лучше до того, как изобрели иероплазму? Теперь никто не сидит без работы, а вечером всем обеспечен свой кусок счастья.

– Ты сделал из людей стадо послушных животных!

– А ты хочешь это изменить? Ты уверен, что им это надо? Что ты наплел этой публике, что сейчас дохнет за тебя в доках? Не любишь ты их, Джой, такими, как они есть. Хочешь им жизнь по-другому устроить. А ты спросил у них, хотят ли они по-другому? Те, которые сейчас по углам жмутся, и ждут грез от Морганы как манны небесной?

– Захотят, – прорычал Ланселот. – Все захотят, как только я завладею Граалем! Я сумею изменить всех в нужную сторону!

– Ну вот, хоть слово правды, старый козел! – Артур всадил ревущий меч в полку, едва не располосовав бок Ланселоту. – Грааль нужен тебе так же, как и мне, только ты с его помощью хочешь построить все чуть-чуть по-другому. Но вот не выйдет, знаешь ли! Мордред сегодня в дурном настроении, да и «Авалон» с Персивалем уже на подходе.

Смысл сказанного дошел до Бобби не сразу. И не сразу он понял, что Артур и Ланселот считают его покойником, иначе он не услышал бы этих слов.

Стараясь не делать резких движений, он положил руку на вентиль фляги с боевой иероплазмой и повернул его. Эликсир насытил его кровь, но прошло еще несколько тяготящих душу мгновений, прежде чем в голове Бобби завертелись хорошо смазанные шестеренки аналитической машины, смолов все эмоции.

Словно прозрев, Бобби увидел бегущую по корпусу заспинного котла доспехов Артура трещину. У него появилась цель, и он знал, как ее достигнуть.

Артур очередным выпадом меча проткнул кирасу Ланселота. Из дыры ударили пламя и дым, рыцарь выпустил меч и рухнул на колени. На лице Артура играла кривая усмешка. Он поднял ногу и уперся сапогом в охваченные огнем латы Ланселота, чтобы вытащить из раны меч, и именно этот момент выбрал Бобби, чтобы, выпростав из груды книг винтовку, выстрелить.

Начиненная разрыв-травой пуля прошила заспинный котел Артура, выбив из него фонтан кипящего пара. Регент успел обернуться и посмотреть на выбирающегося из книжного завала Бобби.

– Вот же ж сучий ты потрох все-таки, Джой… – успел произнести Артур, прежде чем взрыв флогистона разорвал его на части.

Ланселот опрокинулся на спину. Меч Артура торчал у него из груди как надгробный крест. Бобби вновь очутился на груде книг. Сверху посыпались остатки уцелевших стекол.

Зато стало тихо, и теперь лишь с улиц доносились отдаленные выстрелы и крики.

Бобби поднялся и ощупал флягу с иероплазмой. Цела. Он подобрал винтовку и, прихрамывая, направился к Ланселоту. Старик был еще жив, хотя его окружало море крови, смешанной с машинным маслом.

– Бобби, выслушай меня, – закашлялся Ланселот.

– Все это и в самом деле для того, чтобы ты заменил Артура? – безжизненным голосом спросил Бобби. – Чтобы устроить все по-своему?

– Брат Бобби, – Ланселот попытался сесть, но из-за меча в груди лишь нелепо заскреб руками по полу. – Кто-то же должен был пустить процессы в нужное русло…

– Так ты собирался дать всем остальным свет просвещения, или просто поменять нам один ошейник на другой?

– Черт тебя дери, Бобби, да выслушай же меня! – захрипел Ланселот. – Империю нельзя оставить без руководства, она рухнет! Пойми, я не зря звал тебя и таких, как ты, с собой! Нельзя враз изменить людей просто дав им халявный способ знать буквы! Почему, ты думаешь, я вас учил?!

– То есть мы должны были просто стать новым Советом при короле Ланселоте, – Бобби наклонился к поверженному предводителю и вытащил из сумки на его поясе мятый лист с кодами. – А ведь рыцари Круглого стола испивают из кубка, принося присягу своему вождю, так ведь? Что же ждало нас в этом кубке, а Ланселот?

Из Ланселота при этих словах словно воздух выпустили.

– Если бы был другой способ… – простонал он.

– Он есть, – Бобби расправил бумажку. – Это и в самом деле Закрепитель?

– Да… Бобби, еще не поздно…

– Нет, брат Просвещенный, для тебя – поздно, – покачал головой Бобби и поднял винтовку, дуло которой смотрело теперь в лицо Ланселота.

– Бобби, ты, ты… – лицо Ланселота исказил ужас. – Ты все-таки накачался эликсиром? Господи, что ты наделал!..

Сухо щелкнул выстрел. Бобби стер с лица кровь, перевесил винтовку за спину и медленно начал обходить стеллажи. Нужный ему том уцелел, но доставать его пришлось вручную – после устроенной рыцарями бойни механические руки не действовали.

Он перенес фолиант на пюпитр, открыл на нужной странице и принялся методично набирать код на потертой клавиатуре. Наборные диски справа управляли доступом к сети Морганы, и Бобби закодировал и распределил новый эликсир в потоки грез, бег которых не прекращался, несмотря на уличные бои. Затем он приладил на раскрытые страницы уже порядком засаленный лист с кодом Закрепителя и ввел его. Под пюпитром защелкали шестеренки и в подземных лабиринтах башни механические клешни лихорадочно заметались, опуская компоненты для творения нового эликсира в кипящий атанор Грааля.

Бобби опустил гудящие руки. Его товарищам не обязательно знать, как погиб Ланселот и чего он добивался на самом деле. Старый рыцарь поднял знамя революции, найдутся те, кто его подхватит и понесет. Ланселоту же лучше остаться легендой. Мертвой легендой.

Бобби подошел к стрельчатому окну, разделявшему секции шкафов. Через разбитое стекло ветер нес привычную химическую фабричную вонь и запах гари – то там, то сям над Лондоном вспухали черные облака. Над Собачьим островом тучи окрасились багровой вспышкой, вслед за ней до Бобби докатился раскат грома. Нет, в доках собралось не просто пушечное мясо. Кажется, Мордреду пришло время познакомиться с перетащенными на берег со стоящего на ремонте «Дредноута» трехсотмиллиметровыми пушками.

На улицах тоже то и дело возникали перестрелки, постепенно перемещающиеся в сторону Мэйфэра. Букингемский дворец пылал. Из прорех в куполе над Сити валили столбы дыма.

Бобби сел на пол перед окном, скрестив ноги и положив на них винтовку. У него на глазах творилась история.

6

После дождя на улицах образовались лужи жидкой грязи, в которых застревали даже паромобили. Бобби измерил глубину одной из них собственной персоной, когда едва не провалился в оставленный открытым каким-то идиотом канализационный колодец. Лишь после того, как он обтер со своей драной робы вонючую слизь, то понял, что, скорее всего, колодец стоит открытым со дня мятежа, и через него покидал подземное убежище один из отрядов Просвещенных.

Мятеж был подавлен на третий день, уже после того, как Просвещенные захватили одну из основных целей – закрытые библиотечные фонды Лондонского университета. Мордред на Собачьем острове действительно был разгромлен, но прибывший спустя несколько часов «Авалон» смешал снятые с броненосца пушки и повстанцев с прибрежной глиной в считаные минуты. Теперь окутанная паром воздушная крепость нависала над городом, держа его под прицелом своих теплородных излучателей.

Впрочем, то, что они проиграли, Бобби понял еще тогда, когда освободился от влияния плазмы. Бросив винтовку и избавившись от доспехов, он выбрался из башни Грааля, до которого еще никому не было дела.

Теперь Бобби бродил по улицам, спал в подворотнях, питаясь с полевых кухонь, которые расставили по городу по приказу Персиваля – в городе не осталось продуктов, почти во все дома Ист-Энда не поступало отопление и газ. Время от времени патрулирующие улицы солдаты хватали очередного бедолагу, которого по каким-то причинам причислили к Просвещенным, и уволакивали его на «Авалон». Чаще всего, эти люди были абсолютно ни при чем. Но на улицах поговаривали, что обратно не вернулся никто.

Зато теперь большая часть города могла вполне сносно написать собственное имя и прочитать немногочисленные городские указатели без дополнительной порции иероплазмы. Жаль, что Бобби, в отличие от Ланселота, не догадался добавить в эликсир еще кое-какие компоненты – например, вызывающие приступы симпатии к Просвещенным и отвращение к старой власти.

Часть штурмовых отрядов Просвещенных успела вынести из закрытых библиотек книги. Теперь они валялись в грязи, и лондонцы использовали те из них, что были относительно сухими, для растопки печей. На этот раз даже не понадобились отряды паладинов. И никто не собирался читать книги – все разговоры по-прежнему вращались вокруг того, когда в дома вернется тепло, газ и иероплазма, а также не урежут ли из-за мятежа продпайки на фабриках.

По ночам, когда Бобби, ворочаясь, засыпал в проулке на Филдгейт в окружении рваных и грязных книг, которые он успел собрать на улицах, ему снилось, как он стреляет в Ланселота.

Мимо прошел военный патруль – тяжелобронированные морпехи Персиваля. Они мало обращали внимания на уличный сброд, но Бобби инстинктивно вжался в стенку. Хотя Просвещенных стало теперь пол-Лондона, за книгу в руках могли без разговоров поставить к стенке.

Стоило патрулю скрыться за углом, как из скобяной лавки выскочили двое мальчишек с ведром краски и принялись что-то выводить на стене. Буквы были узнаваемые, но корявые – знание о том, что писать, у лондонцев появилось, а навыка еще не было. Вскоре под глухо занавешенными окнами жилого дома появилась надпись яркой желтой краской: «Персиваль – мурло!».

Бобби отклеился от стены, наклонился и поднял из грязи книгу без обложки. Первые листы превратились в сплошное месиво, но ближе к середине текст был вполне различим. Сбросив со спины рюкзак, Бобби уселся на ступеньки у входа в подъезд и раскрыл книгу посередине.

– Дядя, а что вы делаете?

Бобби поднял взгляд. Напротив него стояла девочка лет семи, в латаном пальтишке и чудовищно грязных башмаках, с тряпичной куклой в руках.

– Читаю.

– Книгу?

Бобби кивнул.

– А мне мама говорила, что читать умеют только прихвостни Сатаны.

– Я думаю, твоя мама преувеличивает.

– Она говорит, что Ланселот и его приспешники были дьявольскими отродьями, и наслали на нас сатанинский соблазн… Ну как когда змей предложил Еве вкусить плод познания с райского дерева. Кто поддастся искусу – тот попадет в ад, поэтому она не выходит из дома. А меня, так как я слишком мала, чтобы сама сопротивляться соблазнам, защитили Господь и сэр Персиваль.

Ошейника на девочке не было. Его вешали в десять лет.

– И ты в это веришь?

– Ну не знаю, – девочка вдохнула с той умилительной непосредственностью, что свойственна лишь детям. – Мой дядя Клифтон наоборот говорил всем, что им дали шанс прозреть. А потом его забрали солдаты Персиваля. Мама говорит, что он уже не вернется. Только я думаю, что никакой он не грешник – он всегда выгонял папу, когда тот меня бил пьяным. А маме и дела до меня тогда не было, она по вечерам ничего кроме эликсиров Морганы знать не хочет…

Девочка шмыгнула носом и уставилась на книгу в руках Бобби.

– Ну а это что у вас там такое?

– А ты послушай.

Бобби разгладил смятый лист и продекламировал:

Так – в каждом деле. Завтра, завтра, завтра, –
А дни ползут, и вот уж в книге жизни
Читаем мы последний слог и видим,
Что все вчера лишь озаряли путь
К могиле пыльной. Дотлевай, огарок!
Жизнь – это только тень, комедиант,
Паясничавший полчаса на сцене
И тут же позабытый; это повесть,
Которую пересказал дурак:
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла[22].

– Здорово, – сказала девочка, и тут же добавила – Только я не все поняла.

– Ничего, я тоже не сразу все понял… Как тебя зовут?

– Джейн. А тебя?

– Бобби. Хочешь, я научу тебя писать твое имя?

– Без дьявольского эликсира? – глаза ребенка загорелись интересом.

– Ну да. Меня самого как-то так научили. – Бобби вывел палкой на грязи букву. – Вот смотри, это «Д».

## Сергей Раткевич. Похищение Мелоди Бринкер

> Посвящается замечательной изобретательнице, опередившей свое время на полвека, благодаря которой в наши дни существует беспроводная связь и Wi-Fi, а также просто очаровательной, умной и талантливой женщине – киноактрисе Хеди Ламарр.

Суперинтендант полиции города Лоумпиана мистер Майкл Морган вздохнул и подумал, как редко ему удается видеть перед собой улыбающиеся лица. Да, улыбаться в этот кабинет не приходят. В него приходят за помощью. Приходят тогда, когда все остальные способы уже испробованы, все средства исчерпаны.

Супружеская чета Бринкер – бледные, встревоженные. Да нет, не встревоженные, насмерть перепуганные, это куда точней.

Дональд Бринкер, отец семейства, старается держаться с достоинством, факты излагает четко, хорошо поставленным голосом – все же боевой офицер. Он не замечает, как дрожат его пальцы. Он и представить себе не мог, что с ним случится такое. Одно дело самому встречать врага, лицом к лицу, как и положено настоящему мужчине, офицеру, потомку знатного рода, совсем другое – когда у тебя похищают дочь. И ты ничего… ничего не можешь поделать. Похитители не собираются сражаться с тобой. Твоя боевая отвага, твоя ярость – их не на кого обратить. Ты прижимаешь к себе жену, забыв о приличиях, стараясь ее утешить, ты и не замечаешь, что на самом деле цепляешься за нее, как тонущий матрос за брошенный в воду корабельный канат.

Эвелин Бринкер… восхищенные поэты до сих пор слагают стихи в честь твоей красоты, видели бы они тебя сейчас… нет, лучше не надо. Тебе так страшно, что даже я чувствую твой страх, а ведь я навидался и наслушался такого, что, кажется, должен бы уже ко всему привыкнуть. Нет… к страху, беде и горю привыкнуть нельзя. Можно лишь научиться встречать их лицом к лицу, как воин встречает врага. День за днем, раз за разом, встречаться и побеждать.

Суперинтендант полиции Майкл Морган вздохнул еще раз и медленно кивнул.

– Сэр… леди… я понял вас. На розыски вашей дочери будет направлен лучший профессионал, какой у меня только есть. Ваше дело будет рассматриваться как приоритетное.

– Просто спасите мою дочь, – выдохнула женщина. – Умоляю!

Если бы не рука мужа, сжимающая ее локоть так крепко, что наверняка синяки останутся, она упала бы на колени.

– Мы сделаем все, что в наших силах! – стараясь выразить максимальное сочувствие, откликнулся суперинтендант. – Успокойтесь, делом вашей дочери будет заниматься не какой-то там чужой, безликий полицейский. Вы ведь наверняка слышали о полковнике Кольт?

– Я посещала ее стрелковые курсы. И Мелоди – тоже, – машинально откликнулась леди Эвелин. В следующий миг искра понимания зажглась в ее глазах: – О! Сэр, вы хотите сказать…

– Именно.

– А могу я с ней поговорить?

– Разумеется, леди. Нужно же ввести ее в курс дела.

– Вы не представляете, как много вы для нас сделали… – прошептала она, и слезы наконец-то показались у нее на глазах.

«Она потрясающе держится, – глядя на леди Эвелин, отметил про себя суперинтендант. – Подумать только! Дочь первейших лоумпианских богачей, холеная, избалованная, в свое время первая красавица, танцы, балы, стишки всякие… и такой стальной стержень!»

…Полковник Хелена Кольт, в девичестве Хелена Руби Браунинг, была несколько эксцентричной даже для гномки.

Яркую, миниатюрную красавицу отказывались брать в армию. Вместо этого каждый второй, если не каждый первый офицер старательно звал ее замуж или хотя бы приглашал разделить его скромную холостяцкую трапезу. Ее не принимали в армию, ее вообще не принимали всерьез. На ее заверения, что она в состоянии стрелять лучше любого армейского снайпера, девушке рекомендовали почаще стрелять глазками, а всякие там ружья и прочее грубое железо оставить большим и сильным мужчинам. Неужто она считает, что они не в состоянии защитить такую красавицу? Нет, конечно, если она считает, что непременно должна находиться в армии, это ее право. Для женщин есть замечательные места штабного чертежника, бухгалтера, машинистки, есть очень ответственные должности в картографическом отделе, и с ее несомненным талантом…

Хелена Руби Браунинг пробормотала себе под нос неприличное гномское словцо и уехала в Мэлчетту. Да-да, на ту самую Новую Землю, некогда открытую капитаном Дэвидом Мэлчеттом. У олбарийского протектората там все еще хватало проблем с соаннскими соседями, троаннскими авантюристами и арсалийскими воротилами, не понимающими, что новая земля – это не апельсин, который можно выжать в свой бокал и выбросить. На олбарийском фронтире требовались хорошие стрелки, и если очаровательная юная красавица заявляет, что она не хочет замуж, а хочет стрелять… дайте девушке винтовку! Леди, вот там находятся ростовые мишени, если вы изволите прижать ваше прелестное плечико… не мешать? Как вам будет угодно, леди… что-о?! Не может быть! С одной руки… из этой раздолбанной… и такой тяжелой винтовки… леди… нет, прошу прощения – рядовой Браунинг!

Сержантом она стала очень быстро. А вскоре по всему фронтиру гуляла слава о необыкновенно метком и чрезвычайно отважном стрелке лейтенанте Браунинг. Враги прозвали ее Фарханой, именем фаласской богини мщения, не знающей ни промаха, ни пощады. Арсалийцы оценили ее голову в миллион – даже если учесть, что арсалийская коломба из скверного серебра с сильной добавкой сурьмы стоила едва ли не дешевле олбарийского медяка, сумма все равно выходила впечатляющая. Капитанское звание Хелена получила за три дня до тяжелой контузии. Вражеский снаряд разорвался совсем рядом. Она чудом выжила, но военную службу ей пришлось оставить: после контузии у нее иногда мутилось в глазах, предметы теряли свои очертания. О карьере снайпера пришлось забыть. Другая бы на ее месте удалилась на покой, почивать на лаврах и сверкать медалями на собраниях ветеранов, но она была не другой, она была Хелена Браунинг. Поэтому, вернувшись в Лоумпиан, она пошла работать в полицию. Женщины в полиции тогда еще были внове, а очаровательная гномка к тому же хотела быть не машинисткой, а оперативным работником. Суперинтендант Морган не без смущения вспоминал, как он повел милую барышню в полицейскую анатомичку, чтобы выбить столь радикальные идеи из этой прелестной головки раз и навсегда. Хелена Браунинг некоторое время внимательно наблюдала за вскрытием, не проявляя ожидаемого ужаса, а потом сказала врачу: «Не там ищете, доктор Кольт. Переверните тело. Ему вогнали заточку в затылок. Я на фронтире такое видела». По правде говоря, если кто в тот раз и напугался, то не молодая гномка, а суперинтендант Морган. Такая очаровательная барышня и вдруг – заточка… фронтир… Но вскоре он привык и уже через три месяца поднимал тост за новобрачных Сэмюэла и Хелены Кольт. Хелена Кольт оказалась отличным оперативником. Начав в полиции с лейтенантского звания, она поднялась по служебной лестнице быстрей, чем иные взбираются по обычной. И спустя совсем недолгое время суперинтендант с удивлением поздравил ее со званием полковника.

Полковник Хелена Кольт помнила всех своих учениц. Это долг наставника.

– Малышку Мелли похитили? – тихо и страшно переспросила она.

И тотчас сэру Дональду и леди Эвелин стало легче дышать. Полковник Кольт и впрямь внушала страх, но этот страх относился не к ним, не к их похищенной дочери. Бояться теперь следовало похитителю.

– Вы знали ее, Хелена? – негромко поинтересовался суперинтендант.

Старинный карабин фронтира незримо и жутко качнулся в руках полковника, и ответное «да» прозвучало как пуля в лоб.

– Полковник, осмелюсь напомнить, мы обязаны действовать в рамках законности, – быстро добавил суперинтендант, думая, что назначать на это дело именно полковника Кольт, возможно, не самая лучшая его идея – но кто же мог знать?

– Если от того мерзавца, что посмел похитить мою ученицу, что-нибудь останется, я так и быть отдам это закону!

«Черт бы побрал этих гномов с их традициями наставничества! – подумал суперинтендант. – И ведь ничего теперь уже не сделать! Не снимать же ее с этого задания! Снимай, не снимай, она все равно будет искать свою ученицу, только тогда у нее окажутся окончательно развязаны руки. Нет уж, пусть чувствует, что закон ее хоть в какой-то степени обязывает. Может, и в самом деле притащит хоть что-нибудь, хоть кусочек того идиота, который на свою беду перешел ей дорогу!»

«И я смогу ее хоть как-то прикрыть. Не отдавать же закону лучшего оперативника!»

– Так. К делу, – промолвила тем временем полковник Кольт. Ее ярость улеглась внезапно и полностью. Она стала собранной, четкой и холодной, как сталь изобретенного ею револьвера. – Сэр Дональд, леди Эвелин, кто, когда и где в последний раз видел вашу дочь?

– Мы не знаем… – откликнулся Дональд Бринкер. – Она не вернулась вовремя из колледжа… а потом пришел посыльный и принес… вот это…

В его руке плясала записка.

«Послание от похитителя! Так вот почему они сразу заговорили о похищении, а не просто об исчезновении!»

– Дешевая бумага. От руки. Печатными буквами. Что там такое? – пробормотала полковник Кольт. – Позвольте-ка!

Она молниеносно выхватила записку из рук Бринкера.

Черт, эти трясущиеся руки перед глазами! Невежливо, конечно, вот так выхватывать что бы то ни было у благородного лорда, но только приступа головной боли и расфокусировки зрения ей сейчас не хватало! Нет, не сейчас. Соберись, девочка. Твоей ученице нужна помощь!

«Когда я сорву восхитительный цветок невиности с этого очаровательного создания, возможно, вы захотите выкупить у меня жизнь вашей дочери. О сумме и месте я вам сообщу дополнительно…»

– Мы бросились в колледж, но там сказали, что она не пришла на очередной урок, – промолвила леди Бринкер. – Эх… если бы я только позволила ей брать в школу револьвер!

– Моя ученица и без револьвера должна быть кое на что способна! – пробормотала себе под нос госпожа полковник. – Интересно, почему печатными буквами? Он боится, что его почерк будет узнан? Слово «невинность» через одно «н», тоже интересно…

– Госпожа Хелена… – умоляюще выдохнула леди Бринкер.

– Эвелин, ваш револьвер с вами? – откликнулась полковник Кольт.

– Да. А что?

– Заряжен?

– Да.

– Прекрасно! Я беру вас на охоту за этим собирателем цветов! И если промахнетесь хоть раз, на мое следующее занятие можете не приходить!

– Промахнусь? Никогда! – яростно выдохнула леди Эвелин.

– Но, госпожа Кольт… – попытался вмешаться сэр Бринкер.

– Будете прикрывать нас с тыла! – отрубила полковник. – Господин суперинтендант, выделите нам полицейскую группу!

«Стоит только чем-то вывести ее из себя, и фронтир из нее так и лезет», – подумал сэр Майкл Морган, когда за полковником Кольт и ее спутниками закрылась дверь.


– Черт, не успела я девчонку всему обучить! – бормотала полковник Кольт, стремительным шагом пересекая внутренний двор женского колледжа.

«Ее Королевского Величества приготовительная школа олбарийского университета. Колледж святой Джейн», – значилось над широким входом. Именно отсюда исчезла девочка.

Все имеющиеся в наличии преподаватели были немедленно опрошены шустрыми констеблями. Скорости им добавлял тот факт, что они трудятся под управлением самой Леди-Полковник. Это вам не лейтенант какой. Вон пара лейтенантов у нее под началом бегает!

Полковника Кольт знала вся лоумпианская полиция. Знали, что лени и промедления она не потерпит. А уж когда стало известно, что похищенная – ученица госпожи полковника, констебли забегали еще быстрее!

– Исчез преподаватель литературы Генри Аткинс! – наконец сообщил один из констеблей.

– Ага! Теперь мы знаем имя этого мерзавца! – воскликнул молоденький лейтенант.

– Я и раньше знала его имя. Хороший поэт. Ищите его, он может оказаться свидетелем, – спокойно кивнула полковник Кольт.

– Свидетелем? Не похитителем? – удивился лейтенант.

– Это не значит, что его не нужно искать, лейтенант!

– Но, госпожа полковник, почему вы так уверены, что это не он? – вопросил сэр Дональд Бринкер.

– Потому что я читала его стихи. И более чем уверена, что он предпочел бы отрубить себе руку по самое плечо, нежели написать что-то вроде «сорву восхитительный цветок невинности». Кроме того, в записке грамматическая ошибка. И почерк…

– Почерк? Она же написана печатными…

– Я помню. Почерк остается почерком, каким бы шрифтом вы ни пользовались. Наш эксперт по графологии говорит, что почерк – это и есть личность. Культурный человек или гном, часто пользующийся пером, даже если постарается, никогда не сможет так написать.

– То есть, вы хотите сказать, что записку писал человек низкого звания?

– Ни в коем разе. В этом случае в почерке, словно в зеркале, отразился бы род его занятий. Нет. Письмо написано богатым, не слишком образованным самодуром, имеющим наглость и глупость похищать моих учениц!

– Здравствуйте, госпожа полковник! Здравствуйте, сэр Дональд и леди Эвелин! – к ним быстро шла одна из учениц колледжа. – Выходит так, что я последней видела Мелоди.

– Здравствуй, Мелани, – откликнулась леди Эвелин. – Где, когда?

– Мы гуляли во дворе после занятий, она зачем-то отошла в сторону, и тут к ней подошел какой-то пожилой господин… и она ушла с ним!

– Как он выглядел? – спросила госпожа полковник.

– Ну… высокий такой… старый очень… ему точно за пятьдесят. Бакенбарды у него такие… и усы… солидный весь такой. Я подумала, он какой-то ее родственник! А еще пенсне он носит. И трость у него такая… красивая… с львиной головой… в цилиндре.

– Трость в цилиндре? – слегка ошеломленно поинтересовалась леди Эвелин.

– Нет. Старик, – ответила девочка. – Старик в цилиндре. И трость у него. С львиной головой.

– В цилиндре? Днем? – изумилась полковник Кольт.

– Мой отец подходит под это описание, – вздохнул сэр Дональд. – У него есть такая трость, а цилиндр он способен носить в любое время суток.

Словно для того, чтоб подтвердить эту информацию, обладатель цилиндра и трости появился в воротах школы.

– Да вот же он! – ахнула Мелани, указывая на старика.

– Не может быть, – пробормотал сэр Дональд. – Он же никогда не навещал Мелоди… он был против, когда мы отдали ее сюда! И вообще он должен находиться у себя в поместье.

– Что ж, сейчас мы спросим его самого, – промолвила полковник Кольт.


– Да. Виделся. А на каком основании вы задаете мне этот вопрос, леди? – поинтересовался пожилой джентльмен.

– Госпожа полковник, с вашего позволения. На основании того, что я веду дело о похищении вашей внучки, сэр Леонард.

– Вы? Ведете дело? – надменно осведомился сэр Леонард. – Простите, леди, вы несомненно прекрасны, но…

– Половая принадлежность и внешность сотрудника полиции интересует вас больше, чем то, что ваша внучка пропала? – опасным низким голосом поинтересовалась полковник Кольт. – Или вы меня не расслышали?

Надменный старик нахмурился. Госпожа полковник почти воочию увидела, как в голове у него с грохотом перекатываются тяжелые камни.

– Дональд! – старик обернулся к сыну.

– Да, отец, – откликнулся тот.

– Я тебе говорил, чтоб ты не смел отдавать мою внучку в эту мерзкую школу?! Я тебя предупреждал, что это добром не кончится! Но ты пошел на поводу у этой… – он бросил короткий неприязненный взгляд на леди Эвелин и та вздрогнула. Взгляд старика ожег ее будто кислотой.

– Отец, ее похитили!

– Вот именно! По твоей вине! Ты, боевой офицер, наследник старинного рода, оказался тряпкой! Не смог справиться с женой! Потакал ей во всем! Как можно было отдать девочку из благородного рода на воспитание в эту новомодную смешанную школу?! Ты представляешь, чего она тут могла нахвататься, обучаясь вместе с мальчиками?! О чем ты вообще думал? Наверняка она сбежала с каким-нибудь смазливым преподавателем! Что, нельзя было отдать ее туда же, куда и старшую?! Училась бы сейчас вместе с Гармони, и горя не знала!

– Учиться в этой школе захотела сама Мелоди, – промолвил сэр Дональд.

– Вот именно! Одна безмозглая вертихвостка захотела, другая ей позволила, а третью прислали все это расследовать! А мой сын стоит и на все это смотрит! Ну? Нравится тебе то, что ты натворил?!

– Отец, остановись! Потом меня отругаешь. Ее ведь спасать надо…

– Спасать? Запереть ее, на хлеб и воду посадить! И к черту из этой школы! Что у них тут творится? Я позабочусь, чтоб этот вертеп разврата немедля закрыли!

– Отец, чтоб посадить ее на хлеб и воду, ее для начала нужно найти.

– И это будет совсем несложно сделать! Говорю же, наверняка сбежала с каким-нибудь смазливым преподавателем! У них тут никто не пропадал? Эй, констебль, немедленно выясните, не исчез ли кто-нибудь из так называемых преподавателей этого гнусного заведения?!

– Так точно, сэр! – испуганно вытянулся констебль. – Некий Генри Аткинс, сэр.

– Вот! – сэр Леонард вновь обернулся к сыну. – Как видишь, все просто! Вот тебе и похититель твоей дочери! И его давно бы арестовали, если бы делом руководил нормальный полицейский детектив, а не…

– Попрошу не вмешиваться в ход моего расследования, сэр, – ледяным тоном промолвила полковник Кольт. – Вместо того, чтобы дергать моих людей, изрекать глупости и орать на весь двор, вам следовало бы ответить на ряд моих вопросов. Чем быстрей вы это сделаете, тем быстрей я позволю вам отсюда уйти. В вашем возрасте вредно так много волноваться. Вам наверняка необходим отдых.

– Вы позволите мне уйти? Вы мне что-то позволите? Да что вы себе позволяете?! – взорвался сэр Леонард. – Я потребую, чтобы расследование поручили нормальному детективу, а не скандально известной барышне, развлекающейся изобретением одиозных дамских игрушек!

– Я не барышня, а капитан в отставке Личных Ее Величества снайперов и полковник полиции. Не забывайте об этом, господин отставной лейтенант, – уставившись на сэра Леонарда, отчеканила госпожа полковник.

Как и положено наставнику, она наводила справки о родных и близких всех своих учениц. Нельзя же кого-то обучать, ничего не зная о его родственниках, не имея понятия, кто и какое влияние мог оказать. О сэре Леонарде, господине отставном лейтенанте, полковник Хелена Кольт была самого низкого мнения уже заочно. Личная встреча это мнение полностью подтвердила. Пожалуй, еще и усугубила.

– Да как вы смеете?! – попытался в очередной раз заорать тот и наткнулся на такой взгляд, что подавился собственным воплем и смолк. Полковник Кольт была в бешенстве и больше не пыталась это скрыть.

– Извольте немедленно заткнуться и отвечать только на мои вопросы!

– Да, сэр! – перепуганно прошептал он. – Слушаюсь, сэр!

– Да, мэм, – механически поправила его госпожа полковник.

– Да, сэр, мэм, – послушно поправился сэр Леонард.

– Значит, вы отвели свою внучку в кондитерскую. А потом?

– А потом она сказала, что у нее есть еще какие-то дела в этой мерзкой школе. И ушла. Вот и все. Я говорил ему, что благородной леди не место в этом притоне! – сэр Леонард посмотрел на сына. – Я намерен потребовать закрытия этого заведения! Я говорил…

– Довольно подозрительно, что судьба школы волнует вас больше, чем судьба Мелоди, – негромко заметила Леди-Полковник.

– Что, сэр… мэм… что вы хотите этим сказать? – вздрогнул старик.

– Пока ничего. А почему вы вздрагиваете?

– Мэм… я…

– В какую кондитерскую вы с ней ходили?

– Сэр… тут недалеко есть отличная кондитерская. «Фаласские Сладости». Очень приличное заведение. В самый раз для молодой леди. Мне действительно захотелось повидать внучку. Куда еще я мог ее пригласить? В достойных ее положения учебных заведениях есть специально отведенные помещения, где воспитанницы могут общаться с родственницами, но не в этой же…

– Хватит. Свое мнение об этой школе вы мне уже изложили, – оборвала его госпожа полковник. – Вам придется проводить меня до этой кондитерской.

– Зачем? Разве вы не собираетесь арестовать этого учителя?

– Нет. Я собираюсь что-нибудь съесть в этой замечательной кондитерской. Вы ее так расхвалили…

– Вы… шутите? Мэм…

– Конечно. Просто это последнее место, о котором мы точно знаем, что Мелоди действительно была там. Вы ведь не заметили, куда она отправилась, выйдя из кондитерской?

– В школу, куда же еще?

– Вы это и в самом деле видели?

– Нет, мэм, – потупился сэр Леонард. – Не подумал, что это может оказаться важным.

– Значит, придется поискать свидетелей. Кто-нибудь наверняка обратил внимание на молодую симпатичную девушку.

– Представляю, какого сорта свидетели это окажутся, – пробурчал сэр Леонард. – Всякое отребье, обнаглевшее до того, чтобы засматриваться на благородную леди…

– Ну, что ж поделать, если благородные лорды не дают себе труда быть внимательными? Полиции приходится работать с теми свидетелями, которые есть, – фыркнула госпожа полковник.

– А этот учитель? Его вы не станете искать? Это ведь наверняка он! А вы… С вашей стороны, мэм, это…

– Его уже ищут, идемте же! – поторопила госпожа полковник. – Эвелин, сэр Дональд, вас я тоже приглашаю.

– А их-то зачем? – вскинулся старик.

– Давайте вы ради разнообразия перестанете задавать дурацкие вопросы и просто будете делать то, что я вам говорю, лейтенант.

– Вы… э… да, сэр. Мэм.

По дороге приказчики в двух бакалейных лавках и в самом деле вспомнили красивую молодую леди. Да, мэм, а как же! Из колледжа, само собой. Да, и джентльмен этот с ней, точно. Все так и есть.

Нарядную вывеску «Фаласских Сладостей» было видно издалека.

– Попрошу всех пройти, – промолвила полковник Кольт, распахивая дверь.

Завидев полицейский значок в руке леди, официантка удивленно распахнула глаза.

– Леди?

– Мэм, – подсказала ей полковник Кольт.

– Простите, мэм.

– Вы только что заступили?

– Нет, я заканчиваю.

– Как вас зовут?

– Мэгги. Мэгги Браун, мэм.

– Не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

– Разумеется, мэм.

– Вы помните этого джентльмена?

– Конечно, мэм.

– Он здесь сегодня уже был?

– Да, мэм. В два часа дня, кажется.

– Один?

– Нет, с одной юной леди из здешнего колледжа. Она несколько раз была у нас с тем джентльменом и той леди, – официантка глазами указала на сэра Дональда и леди Эвелину. – А что, разве он… – Официантка бросила быстрый испуганный взгляд на сэра Леонарда и сурово нахмурилась.

Сэр Леонард ответил ей кислым взглядом и укоризненно посмотрел на Хелену Кольт.

Госпожа полковник и не подумала прийти ему на помощь.

– Да нет, – сама себе под нос пробормотала официантка. – Не может быть… такая воспитанная и рассудительная юная леди… и этот…

Сэр Леонард сжал губы и отвернулся. Окатывать презрением какую-то там официантку было ниже его достоинства.

– Так. И кто первым покинул ваше заведение? – спросила полковник Кольт.

– Леди, – официантка смотрела на сэра Леонарда так, будто уже затягивала петлю на его шее. – Этот джентльмен еще допивал свой шоколад. Он вышел минут на двадцать позднее.

– Вы не приметили, куда пошла юная леди?

– Простите, мэм. У нас красивые шторы, но через них не очень-то видно.

– Понятно. Что ж, спасибо вам. Вы оказали посильную помощь следствию.

– Госпожа полковник, – один из констеблей ввел в кондитерскую тощую пожилую леди с маленькой собачкой на руках. – Я привел свидетельницу!

Собачка оглядела присутствующих и залилась истошным лаем.

Госпожа полковник ухмыльнулась.

– Констебль, быстро сбегайте и купите ей сарделек!

– Кому? – ошарашенно поинтересовался тот. – Свидетельнице?

Тощая дама резко повернулась в его сторону и смерила его уничтожающим взглядом. Собачка залаяла еще громче.

– Констебль, не могли бы вы… леди не должна сталкиваться с подобным хамством! Был бы жив мой муж!

– О, простите, леди… – смешавшись, пробормотал тот и замолк.

– Я имела в виду собачку, – проговорила госпожа полковник. – Купите ей самых лучших сарделек. За счет полиции. Не то она не даст нам нормально поговорить.

– Тише, Бланш, что о нас люди подумают! – обратилась пожилая леди к своей собачке. – Она не ест сардельки, только сосиски «Баллок и сын».

– Констебль, слышали? Исполняйте! – распорядилась госпожа полковник.

Того как ветром сдуло.

– Гав-тяв… ням… аф… уф… – сказала собачка, когда госпожа полковник со снайперской точностью угодила сосиской в ее разинутую пасть. – Ик… ням… ам…

Собачка замолчала и принялась сосредоточенно жевать. Пожилая леди посмотрела на нее с нежностью и начала рассказывать.

– Да, я видела юную леди, вышедшую из этой кондитерской примерно около двух часов. Мы с Бланш как раз прогуливались неподалеку. Она шла в сторону колледжа святой Джейн, но потом ей вроде как плохо стало. Она опустилась на ступеньки бакалейной лавки мистера Смита. Я уже хотела перейти дорогу, чтоб ей помочь. Но тут рядом с ней остановились двое, с виду подруга по колледжу и ее отец. То есть, это я так подумала. Потому что на девушке тоже была форма школы, как и на юной леди. Мужчина вызвал кеб, они помогли леди в него подняться и уехали. Выходит, эти мерзавцы ее похитили?

– Вот именно, – желчно вставил сэр Леонард. – Мою внучку похитили. Из-за того, что она училась в этой мерзкой школе, а не в приличном закрытом женском колледже, как и положено благовоспитанной девице ее возраста и положения! Я добьюсь, чтоб от этого заведения камня на камне не осталось!

– Тяф! Тяф! Тяф! – раздалось ему в ответ. Собачка прожевала сосиску и решила вставить словцо.

Сэр Леонард набычился и посмотрел на нее, словно на злейшего врага.

Полковник Кольт метко заткнула собачью пастишку очередной сосиской.

– Что вы себе позволяете, сэр?! – возмутилась пожилая леди, гневно уставившись на сэра Леонарда. – Говорить о колледже святой Джейн в таком тоне я не позволю никому! Мой муж был одним из основателей и попечителей этого заведения! Он говорил, что это последнее и лучшее дело его жизни! И, в конце концов, сама святая Джейн является защитницей и покровительницей этого колледжа!

– Вот только ее здесь нет, – ядовито усмехнулся сэр Леонард.

– Ну, почему же нет, – опасно сухим тоном промолвила полковник Кольт. – В ее отсутствие, я временно приняла на себя ее полномочия по спасению ученицы этого заведения. Кажется, я уже просила вас не открывать рта без необходимости, лейтенант? Вы мешаете следствию.

– Мэм…

– Просто немного помолчите. Выпейте чашку шоколада, – полковник Кольт повернулась к пожилой леди. – Благодарю вас за содействие полиции, леди…

– Леди Фанни Крэддок, – представилась та.

– Оставьте констеблю свой домашний адрес. Если понадобится что-то уточнить, мы с вами свяжемся.

– Да, госпожа… ой, я вас узнала… вы ведь та самая знаменитая полковник Кольт, изобретатель револьвера и его дамской версии?!

– Леди Фанни…

– Благодаря вам и вашему замечательному изобретению моя внучка отбилась от грабителей!

– Леди Фанни.

– Простите, госпожа полковник. Я не стану мешать следствию, в отличие от некоторых, – леди Фанни бросила короткий убийственный взгляд на сэра Леонарда. – О внучке лучше думайте, сэр!

Она забрала собачку, задумчиво жующую уже третью по счету сосиску, назвала свой адрес констеблю и откланялась.

– Констебль, сбегайте за мистером Смитом! – распорядилась госпожа полковник.

И посмотрела на сэра Леонарда долгим задумчивым взглядом. Под этим взглядом он как-то сник, вздохнул, отвернулся, побрел в угол, где тяжело опустился за столик и приказал подать себе чашку шоколада.

Перепуганный бакалейщик прибежал со скоростью хорошей верховой лошади. И в точности подтвердил все рассказанное леди Фанни.

– Я хотел вызвать для юной леди доктора, но тот джентльмен сказал, что не нужно, что они сами отвезут ее к врачу ее семьи, – виновато добавил мистер Смит. – Мне следовало вмешаться? Но я подумал…

– Опишите джентльмена, – прервала его полковник Кольт.

– Ну… низенький такой, плотный… бородавка на правой щеке такая… здоровенная…

– А девушка?

– Простенькая такая… веселая, улыбчивая… волосы черные, в глазах чертенята скачут.

Громко хлопнула входная дверь.

– Куда? Здесь работает полиция! – донесся возмущенный возглас констебля от входа.

– Мне к лорду Бринкеру! – послышался ответ. – Мне сказали, он здесь!

– Констебль, пропустите его, – приказала полковник Кольт.

Вбежавший обвел глазами помещение кондитерской и обратился к сэру Дональду:

– Сэр Дональд!

– Да, Питер?

– Только что прибежал какой-то мальчишка-оборванец… я его чуть не выгнал… но он принес вот это… записку от мисс Гармони…

– Что? – изумленно выдохнул сэр Дональд.

– Ну… он так сказал… а ведь мисс Мелоди пропала… я решил, что лучше мне сообщить вам как можно скорее!

– Милый, что там? – прошептала леди Эвелин.

Сэр Леонард бросил на нее презрительный взгляд, но она этого даже не заметила.

– Не запечатано… о чем она только думала? – пробормотал сэр Дональд, разворачивая записку. – О, Боже!

– Что там? – вскричала леди Эвелин.

– Дорогие мама и папа… – запинающимся голосом прочел сэр Дональд. – Когда вы будете читать это письмо… мы с моим возлюбленным… будем уже далеко… я вас люблю, но не могу… поступить иначе… ваша любящая дочь Гармони…

Из угла, где устроился сэр Леонард, донесся мучительный стон. Опрокинутая чашка шоколада покатилась по полу, сэр Леонард сорвал галстук и теперь рвал на себе воротник рубашки, словно тот душил его. Дорогая галстучная булавка с бриллиантами полетела под стол, но он этого не заметил.

– Что вы все стоите?! Вы… Дональд! Эвелин! Полиция! Госпожа полковник, сделайте же что-нибудь!

Полковник Кольт обернулась к нему, словно атакующая змея, уставившись на него с нехорошим пристальным интересом.

– Как необычно, – задумчиво протянула она. – Одну вашу внучку похищает невесть кто, а вас это совершенно не беспокоит. Вы больше озабочены тем, что она учится в неподобающей школе. Другая сбегает с любимым мужчиной, и это доводит вас до такого жуткого состояния. Если вы немедля не успокоитесь, вас удар хватит.

– Вы не понимаете! – прохрипел сэр Леонард.

– Боюсь, что понимаю, – раздумчиво откликнулась госпожа полковник. – Сэр Леонард, где вы сегодня намерены остановиться. У сына?

– Что? – недоуменно выдохнул тот. – Я вас не понимаю.

– Ночевать сегодня вы будете в доме вашего сына?

– Что? Нет, конечно, – откликнулся сэр Леонард, бросив еще один неприязненный взгляд на невестку. – Зачем мне его стеснять? В Лоумпиане, слава Богу, полно хороших гостиниц! При чем здесь это вообще?! Вы должны немедленно остановить… разыскать… может, этот гнусный развратник еще не успел осквернить… вы обязаны спасти Гармони! Я заплачу, если нужно, слышите?! Госпожа полковник! Мэм!

– То есть, если я правильно вас поняла, спасать нужно только Гармони?

– Нет, то есть… я не это хотел сказать… спасать нужно обеих, конечно! Просто у меня такое чувство, что Гармони подвергается куда большей опасности.

– Хорошо, сэр Леонард. Мы спасем обеих. Но… я вынуждена просить вашего прощения… мы государственное учреждение и обязаны исполнять соответствующие формальности. Чем быстрей мы с ними покончим, тем раньше сможем перейти к спасению как таковому. Если вы заметили, все без исключения свидетели оставляли констеблю свои адреса, это стандартная полицейская процедура. В вашем случае, из уважения к вашему возрасту и общественному положению, я проведу это процедуру сама.

Заслышав волшебные слова «из уважения к вашему возрасту и общественному положению», сэр Леонард аж расцвел, хотя с точки зрения подслушивающей официантки его только что обозвали старым надутым ослом. Только вежливо, сэр все-таки.

– Что ж, госпожа полковник, если это необходимо…

– Просто напишите на этом листе адрес и название гостиницы, где намерены остановиться. И все.

– С удовольствием! – сэр Леонард быстро начертил несколько неровных строк.

Полковник Кольт близоруко сощурилась и поднесла лист почти к самым глазам.

– Сэр Леонард, еще минутку вашего внимания! Не могли бы вы написать это как можно крупней… и печатными буквами, пожалуйста. У меня не слишком хорошее зрение. Последствия контузии, знаете ли.

Сэр Леонард пожал плечами, что-то пробормотал и исполнил требуемое.

– Вот так! Пожалуйста. Что-нибудь еще?

– Нет, сэр. Закажите себе еще чашку шоколада и немного подождите.

– Но девочек же нужно спасать!

– Именно этим я и намерена заняться, – кивнула полковник Кольт. – Возьмите себе чашку шоколада, не сердите меня!

Сэр Леонард с испугом посмотрел на госпожу полковника. «Сэр Леонард», «из уважения», и все такое прочее нравились ему куда больше чем «лейтенант». Он смирился и вновь присел за столик.

– Сэр Дональд, подойдите ко мне на минутку, – попросила госпожа полковник.

– Да? – откликнулся тот.

– Вы не одолжите мне ту, первую записку?

– Вот она, а что…

– Помните, я говорила вам, что почерк это и есть личность?

– Помню.

– Я говорила также, что не имеет значения, пишет человек прописью или рисует печатные буковки. Для специалиста это не имеет значения, но в данном случае будет видно даже не специалисту.

– Не понимаю вас, госпожа полковник.

– Сейчас поймете.

На собственноручно написанный сэром Леонардом адрес легла записка от похитителя Мелоди.

– Вот так, – промолвила Хелена Кольт. – А теперь смотрите. Внимательно смотрите.

– Почерк богатого самодура… – пробормотал сэр Дональд. – Ох…

– Помалкивайте пока, майор.

– Слушаюсь, полковник.

У входа в кондитерскую вновь послышался шум.

– Госпожа полковник… тут еще одного свидетеля доставили! – доложил констебль.

– Отлично. Впустите его.

– Только он по-другому все рассказывает. По его словам, юную леди увез не полный невысокий господин, а тощий молодой человек, чьи приметы напоминают как раз пропавшего Генри Аткинса. И никакой другой девушки при этом молодом человеке не было.

– А! Это интересно! – оживилась госпожа полковник. – Пропустите свидетеля.

– Какая еще другая девушка? Кто это вам солгал? – от двери возмутился высокий крепкий парень. – Годфри Стокхилл, – представился он. – Я все отлично видел. Этот тип шел за ней и словно чего-то ждал. Тощий, в плаще, какой сейчас в моде у всяких поэтов и прочих придурков. Блондин. Волосы длинные, волнистые, а лицо… такие лица называют «одухотворенными», а я… вот честно, при виде подобной физиономии сразу ищу палку покрепче, потому что с такими типами надо поосторожнее. Так, что еще? Щербинка между передними зубами, на переносице вмятинка, шарф полосатый, словно этому мерзавцу холодно. Вот он за этой юной леди и крался… Я сразу почуял неладное. Решил на всякий случай проследить. И ведь не ошибся. Юная леди вдруг оступилась, покачнулась и стала оседать. Тогда этот тип мигом к ней подскочил, подхватил на руки, подозвал кеб и скрылся. Я бросился было следом, но не успел. Далеко были. Не догнал.

– Как интересно, юноша, – задумчиво мурлыкнула госпожа полковник. – Значит, мистер Годфри Стокхилл?

– Да, госпожа Кольт.

– Госпожа полковник. Я на службе.

– Прошу прощения, мэм.

– Я же говорил! – из своего угла вскинулся сэр Леонард. – Арестовать надо этого Аткинса. Ясно же, что это он во всем виноват! Такие, как он, даже смотреть не смеют на леди из благородных семей! Дональд, что ты на меня так смотришь? Делай же что-нибудь! У тебя дочери пропали! Ты что, не видишь, что полиция предпочитает проводить время в кондитерской?!

– Да. Верно, – задумчиво кивнула госпожа Кольт. И, обернувшись к официантке, добавила: – Чашку шоколада за вот этот столик. И погорячей, пожалуйста! Отлично. Благодарю вас.

Она принюхалась к содержимому чашки и довольно кивнула.

– В самый раз.

А затем подошла к свидетелю и протянула горячий шоколад ему.

– Выпейте, юноша. Как вас там? Годфри Стокхилл, что ли? Выпейте, это вас взбодрит. Тяжело ведь столько врать, наверное…

– Что? – ахнул тот и машинально взял протянутую ему чашку шоколада.

– Да как вы смеете?! – от возмущения голос сэра Леонарда взлетел на две октавы вверх, выдав роскошного «петуха». – Джентльмен никогда не лжет!

– Два других свидетеля рассказали совсем другую историю, – пожала плечами госпожа полковник.

– Два других свидетеля?! Бакалейщик и выжившая из ума старуха! Ничего себе у вас свидетели! И вы посмеете поставить их слово выше слова благородного человека?!

– Посмею. Ведь они сказали правду.

– Да вы просто прикрываете этого Аткинса! Кто он вам? Любовник?

Госпожа полковник очаровательно улыбнулась.

– Да нет. Как-то не вышло настолько с ним познакомиться.

Она подошла к сэру Годфри и внимательно его осмотрела. С ног до головы.

– Госпожа полковник. Мэм. Я понимаю, что вы на службе и все такое. Но это не дает вам права меня оскорблять.

– Пейте шоколад, Годфри. Остынет.

– И обращаться ко мне, как к простолюдину или преступнику вы тоже не имеете права.

– Один почему-то уверен, что я «не посмею», другой, что «не имею права». Забавно. Так вы не хотите отведать шоколада, пока еще есть время? Зря. Впрочем, дело ваше.

Она качнулась с пяток на носки и обратно.

– Итак, мистер Годфри, вы показали, что имели желание спасти юную леди, но не успели, потому что и она и ее похититель были от вас далеко. Я верно излагаю?

– Да, мэм. Точно так, – с облегчением ответил Годфри и поставил чашку шоколада на ближайший столик.

– Указать примерное расстояние от вас до них вы можете?

– Шагов за тридцать-сорок, мэм. Я никак не мог успеть.

– Тогда каким образом вы умудрились разглядеть щербинку между передними зубами и вмятинку на переносице? К тому же большинству юношей свойственно разглядывать девушек, а не их спутников. Так зачем вы мне врете, Годфри?

– Я не… не лгу! Это…

– Молчать! – маленькая полковник Кольт словно бы вдруг выросла. Тяжело и страшно шагнула она к свидетелю, в единый миг превратившемуся в подозреваемого. Ее левая рука ухватила мистера Годфри за шиворот. В правой словно по волшебству возник револьвер. – Кто тебя нанял? Ну?!

– Никто. Я говорю правду, мэм. Не знаю, как вышло, что я все увидел и запомнил, но это правда!

Сухо щелкнул взводимый курок, но еще суше прозвучал голос полковника Кольт:

– Неправильный ответ, Годфри. Попробуй еще раз.

– Мэм, я джентльмен… – пролепетал он, жалко искривившимися губами. – Я слово дал, что не выдам… я не могу…

– Дошло, наконец, что не шучу? – усмехнулась Хелена Кольт. – Пуле, знаешь ли, безразлично, джентльмен ты или поденщик. Мне достаточно слегка согнуть указательный палец, и твой джентльменский род на тебе закончится.

Мистер Стокхилл почти беззвучно заскулил. Дуло револьвера смотрело на него с тяжелой настойчивостью фотографического аппарата – вот только вылететь оттуда собиралась отнюдь не птичка.

– Не… не делайте этого… пожалуйста… – мистер Годфри обильно вспотел и мелко трясся от ужаса.

– Тебе нужно всего лишь честно ответить на мой вопрос.

– Я…

– Давай же, не стесняйся! – подбодрила его полковник Кольт, слегка пошевелив стволом револьвера.

– Я… ох… сейчас я, сейчас! Сэр Леонард, простите меня. Вы сами должны видеть, что это не в силах человеческих!

– О чем это вы, сэр? – надменно, с ноткой угрозы поинтересовался сэр Леонард.

– О том, что вы… принудили меня…

– Что?! Вы намерены впутать меня в свои темные делишки?! – громогласно удивился сэр Леонард. – Не рассчитывайте даже! А, может, это вы похитили мою внучку! Полковник Кольт, я думаю, вам стоит выстрелить! Такие типы не должны ни жить, ни размножаться. А я-то счел вас порядочным человеком, сэр!

– Похоже, вы и в самом деле хотите войти в историю как последний из Стокхиллов, Годфри, – меланхолично заметила госпожа полковник.

– Нет! – взвыл перепуганный юноша. – Не надо, умоляю!

– Тогда почему вы препираетесь с сэром Леонардом, вместо того, чтобы отвечать на мои вопросы?

– Все. Все. Отвечаю. Меня нанял сэр Леонард!

– Что?! – взвыл сэр Леонард. – Да как ты смеешь, щенок?!

– Он вас нанял. Принудил. А обещал что?

– Да так, – сэр Годфри пожал плечами.

– То есть ничего. Значит, вы пошли на это по доброте душевной, стараясь спасти благородного человека, на которого наседает полиция, правильно я понимаю?

– А черта с два! – взревел окончательно выведенный из себя сэр Леонард. – Расскажи уж тогда и о том, как я поймал тебя, когда ты шельмовал в карты! На какую сумму ты обобрал несчастного майора Бромли и мистера Питчхорна?!

– Отец… – выдохнул сэр Дональд. – Так это правда… а я не хотел верить. Значит, это ты похитил Мелоди?

– Организовал похищение. И что такого? Это ты довел меня! Отдать благородную девицу в этот притон! Раньше или позже она бы сбежала с каким-нибудь мошенником!

– Сбежала как раз Гармони. Из той школы, которую выбрал ты! – рявкнул сэр Дональд.

– Молчать всем, – голос полковника Кольт был тихим и тусклым, но каким-то образом его услышали все.

Она отправила револьвер обратно в кобуру, а потом подошла к сэру Леонарду и тем же голосом спросила:

– Где?

– Что? – пискнул тот.

– Где моя ученица? Или вам нужно сначала что-нибудь прострелить для освежения памяти?

– Не посме…

– Так прострелить?

– В поместье.

– Ну, вот видите, сэр Леонард, а вы говорите, что полиция предпочитает проводить время в кондитерской, – усмехнулась полковник Кольт. – Одну юную леди мы почти нашли. Осталось забрать ее оттуда. Констебль, распорядитесь насчет транспорта, мы отправляемся в поместье уважаемого сэра Леонарда.

– А Гармони? – выпалил сэр Леонард.

– Найдем и ее. Кстати, вы ничего не хотите добавить к своему признанию?

– Здесь я и правда ни при чем, – поклялся сэр Леонард. – Ума не приложу! Она же училась в отличном закрытом колледже! Как она могла сбежать, да еще и замуж? И за кого? Ей просто не с кем было там познакомиться!

– Когда не из кого выбирать, выходят замуж за первого встречного, – заметила полковник Кольт. – Подумайте об этом, сэр Леонард. Кстати, вы арестованы. И мистер Стокхилл тоже.

– Госпожа полковник, кебы поданы, – сообщил констебль.

– Что ж, идемте.

– Все? И арестованные тоже? – переспросил констебль.

– Не станем же мы лишать внучку возможности увидеться с любимым дедушкой? – заметила госпожа полковник. – А мистера Годфри мне просто хочется иметь пока при себе. Вдруг он еще что-то расскажет.

Она обернулась к оцепеневшей леди Бринкер.

– Эвелин. Садись рядом со мной. И револьвер отпусти. Ничего же не случилось. Просто дедушка ни с того ни с сего отвез малышку Мелли в поместье. Вот и все. Она никуда не пропала, сейчас мы ее заберем, и все закончится хорошо. Ты ведь не хочешь наделать глупостей, чтоб мне потом пришлось арестовывать еще и тебя? Сделай красивое лицо. Вот так. Ты должна утешать Мелоди, а не она тебя.

Полковник Кольт похлопала по плечу свою ученицу, и та, наконец, вздохнула с облегчением. Сэр Дональд с благодарностью посмотрел на наставницу своей жены.

– Вы представить себе не можете, как мы вам обязаны…

– Я постараюсь себе представить, – похлопала она по плечу и его. – Думайте лучше, что с Гармони делать. Судя по всему, помешать ее браку мы уже не успеем. Эх, занимайся у меня и она, уж я бы научила ее правильно разбираться в мужчинах… а так – все в руках Божьих…

Кеб скрипнул и тронулся с места.


Когда сразу три столичных кеба въехали во двор поместья, встречать их высыпали почти все слуги. Как же! Не каждый ведь день такое случается. Из самого Лоумпиана гости. Да еще и не на своих повозках прибыли, не с рейсовым дилижансом – на городских кебах! Это в какую же сумму им эдакая поездка влетит?!

Но вместо высоких гостей сэра Леонарда двор поместья заполнили люди и гномы в полицейской форме.

– Черт, что это еще может быть? – пробормотал один слуга другому.

Тот пожал плечами.

А управляющий так и застыл, завидев, как выбирается из кеба хозяин – с опущенными плечами, потухшим взглядом. Как дюжий полицейский бдительно следит за каждым его движением. Толку-то, что на руках сэра Леонарда нет оков, благородный, вот и не стали заковывать, а все равно – попробуй только дернись… Эх, все понятно, что тут может быть неясного?

Управляющий глубоко вздохнул и закрыл на миг глаза. Ему было страшно. Это другие слуги ничегошеньки про хозяйские дела не знают, тогда как он… кому ж сэру Леонарду и довериться, если не ему? Кому ж и поручить секретное? Вот так-то вот. А теперь что? То-то и оно, что ничего.

Открыв глаза, он с изумлением обнаружил перед собой гномку. Она посмотрела на него как-то так, что ему стало еще страшнее, чем было, хотя куда уж страшнее, и тихо спросила:

– Где?

– В подвале, – дрожащим голосом пробормотал он и сел на землю, потому что ноги отказались его держать.

– В подвал, – скомандовала гномка. – Чего расселся? Веди!

Управляющий вскочил, сам не понимая, как это у него вышло. И повел.

С тихим скрипом отворилась тайная каморка, и свет нескольких свеч отвоевал у темноты связанное тело.

– Аткинс! – воскликнула госпожа полковник.

– И как долго вы собирались его тут держать, сэр Леонард? – добавила она.

– Я собирался дать ему денег и отправить за границу, – в свете свечей лицо сэра Леонарда выглядело отвратительно и жалко. – Я был намерен заявить, что он взял у меня выкуп за внучку и бежал.

– А если бы он отказался? – фыркнула госпожа полковник.

– Как бы он мог? Его бы обвиняли в похищении благородной леди! У него не было другого выхода! Он обязан был согласиться.

– Некоторым людям свойственно говорить правду, сэр Леонард, – внезапно раздавшийся голос Генри Аткинса заставил всех вздрогнуть. – Я бы никогда не согласился на ваше гнусное предложение. Господа, не могли бы вы развязать меня? Пребывание в этом месте изрядно стимулирует поэтическое воображение, но, признаться, я несколько утомился.

– А Мелоди где?! – ахнула леди Эвелин.

– Мисс Мелоди? – удивился управляющий. – А она должна быть здесь?

– Да здесь она, – с досадой пробормотал сэр Леонард. – Я ему не говорил просто. Одно дело – чужого человека прятать, а другое – собственную внучку. Откуда я мог знать, что он не помчится к Дональду?

– Так вы… – ахнул управляющий, с ужасом уставясь на хозяина. – Вы… неужели вы мисс Мелоди похитили? Вы с ума сошли, сэр? Собственную внучку!

– Это совсем не то, что ты подумал! – рявкнул сэр Леонард.

– А мне все равно! – воскликнул управляющий. – Я вам не слуга больше, понятно?!

– Мою лучшую ученицу?! – вознегодовал выбирающийся из каморки Генри Аткинс. – Как только почувствую руки… я вам морду разобью, сэр!

– С арестованным драться запрещено, – осадила его полковник Кольт.

– А мне плевать! – рявкнул Генри Аткинс. – Можете потом арестовать и меня тоже!

– Впрочем, я такая рассеянная, – ухмыльнулась полковник Кольт. – Могу ведь и не заметить…

Не все люди так же хорошо, как гномы, понимают, что такое долг Наставника. Этот человек понимал.

– Скорей веди нас к Мелоди… ты!.. – яростно выдохнула леди Эвелин.

– Да как ты смеешь?! – прошипел сэр Леонард. – Выскочка! Шантрапа безродная! Если бы не мой сын, так бы торговкой и осталась!

Сэр Дональд поднял голову и посмотрел на свою жену.

– Эвелин, только не в голову. Во что-нибудь ненужное, ладно? Потом, когда отведет нас к Мелоди, тогда…

Сэр Леонард поник.

– Идемте, – скомандовала полковник Кольт.

Комната, в которую привел их сэр Леонард, оказалась пуста.

– Не понимаю, – пробормотал сэр Леонард. – Она же должна быть здесь. Я приказал доставить ее сюда. Мне сообщили, что мое приказание выполнено. Ничего не понимаю…

Он потерянно оглядел комнату.

– Кому вы приказали доставить ее сюда? – резко спросила полковник Кольт. – Где их можно найти?

– Кому приказал? – тупо повторил за ней сэр Леонард. – Шантрапе какой-то… уголовникам… откуда я знаю, где их сейчас можно найти?

– Вы даже имен их не знаете? – уточнила полковник Кольт.

– Кому нужны имена этих отбросов?

Леди Эвелин взвыла от ярости и тигрицей набросилась на сэра Леонарда.

– Ты! Отдал мою дочь каким-то уголовникам и даже не знаешь где их искать?! Ах, ты!

Выхваченный дамский револьвер врезался благородному лорду в скулу, со второго удара расквасил лоб.

Сэр Леонард взвыл и закрыл голову руками.

– Чертовски темно здесь, – пожаловалась полковник Кольт. – Ничего не вижу. Контузия, что ли, сказывается? Вы что-нибудь видите, констебль?

– Никак нет, госпожа полковник! – вытянулся тот. – Осмелюсь доложить – ужасная темнота!

– Мам, ты что делаешь? – внезапно донесся до них звонкий девичий голосок. – Ты ж так дедушку совсем убьешь. Он, дурак, конечно, но не убивать же за это!

– Мелли! – ахнула леди Эвелин, и револьвер выпал из ее руки.

– Мелоди! – удивленно и радостно ахнули все.

Выглядела Мелоди Бринкер несколько странно: ее пальто и шляпка куда больше подошли бы служанке средних лет. Сама же она слегка запыхалась, как будто только что бежала.

Леди Эвелин и сэр Дональд подбежали и обняли ее.

– Слава Богу! – облегченно выдохнул Генри Аткинс.

– И никаких стихов? – подмигнула ему Хелена Кольт.

– Никаких. Просто: Слава Богу! И все. Я даже морду этому уроду разбивать не буду. Леди Эвелин за меня потрудилась. Хватит с него.

– Вот именно. Хватит с меня, – сэр Леонард немного воспрял духом. – Снимайте свой арест, госпожа полковник. Как видите, девочка жива, и вообще все целы и невредимы. Может, я действовал и неуклюже, но конечные цели преследовал весьма благородные. Должен же кто-то думать о будущем Олбарии… что с нею станется, если подобные школы и колледжи…

– Упаси Бог Олбарию, если о ней станешь думать ты, дедушка, – вздохнула Мелоди.

– Подумайте лучше о своем будущем, – посоветовала ему полковник Кольт. – Преступление остается преступлением, даже если те, против кого вы злоумышляли, не пострадали. И никогда еще благие цели не оправдывали преступные средства.

– Так что с тобой случилось, Мелли? – спросила ее госпожа полковник. – Где ты была? Когда мы не застали тебя в этой комнате, даже я слегка растерялась.

– А я в ней сперва и была, наставница, – улыбнулась Мелоди. – В нее кто-то нарочно поставил новую мебель, так что сперва мне показалось, что я в каком-то незнакомом доме. Только обои были как в моей старой детской. Мне от них как-то даже спокойнее стало. И вспомнилось, как я еще совсем маленькая на обоях мишку нарисовала. Смешного такого. Это был мой секрет. Я никому не говорила. Посмотрела в тот угол, а он и правда там. Тогда я поняла, где я, и очень рассердилась. Дедушка, это была очень глупая идея – похитить меня именно в этот день!

– Почему? – полюбопытствовала полковник Кольт. Ей и в самом деле было интересно, почему быть похищенной в какой-то другой день, может, и умно, а именно в этот глупо.

– Потому что моя сестра собралась сбежать со своим лейтенантом, – вздохнула Мелоди. – Я как раз хотела поехать ее от этого отговорить. А тут… Дедушка, ты что, подсыпал мне снотворного в шоколад?

Сэр Леонард вздохнул и отвернулся.

– Как же вы отсюда выбрались, барышня? – тихо спросил дворецкий.

– Шпилькой замок открыла, – ответила Мелоди. – Я его всегда шпилькой открывала. Он такой бестолковый. Потом утащила шляпку и пальто у миссис Пибоди и сбежала. До Лоумпиана меня почтовым дилижансом подвезли, дурочку Гармони ловить было уже поздно, поэтому я сразу домой бросилась, маму с папой успокоить, а там мне сказали, что они в полиции. А в полицию я опоздала, вы все уже уехали сюда. Тогда мы с мистером Дженкинсом взяли кеб, а то рейсового дилижанса ждать было долго. Мистер Дженкинс меня провожал, чтоб меня еще раз не похитили. Мне не понравилось похищаться.

Мелоди вздохнула.

– Мам, ты не бойся, лейтенант Гринвуд хороший. Он с самого начала собирался у вас попросить руки Гармони, как все нормальные люди, но эта дурочка обчиталась романов и решила, что так будет возвышеннее, – последнее слово Мелоди произнесла с отчетливой иронией. – А он ее любит, вот и уступил на этот раз. Но он правда хороший. Ей повезло, а то лейтенанты, они же всякие бывают.

Отчего-то при этих словах всем на ум тотчас пришел один отставной лейтенант с расквашенной физиономией.

– А ты, дедушка, тоже придумал, – с укоризной добавила Мелли. – Отдать Гармони в эту дурацкую школу, где кругом одни сплошные леди и никакого спасения от них нет.

– Совершенно верно, Мелли, – задумчиво промолвила полковник Кольт. – Если где-то совсем нет мужчин и о них даже говорить запрещено, то именно там только о них и говорят, только о них и думают. А ведь на белом свете и кроме мужчин много всего интересного.

– Точно, – с азартом подтвердила Мелли. – Например, алгебра. И рисование. И стрелковые курсы. И, вообще, пойдем отсюда!

Когда они вышли, снаружи уже совсем стемнело. Мистер Дженкинс, дворецкий сэра Дональда, дожидался возле кеба с каким-то объемистым пакетом в руках.

– Что это, Дженкинс? – удивился сэр Дональд.

– Сэндвичи для мисс Мелоди, – ответил Дженкинс. – Целый день на ногах… голодная…

– Мистер Дженкинс, – с уважением произнесла леди Эвелин. – Спасибо!

Сэр Леонард Бринкер уныло молчал. Впервые в жизни ему было нечего сказать.

## Ника Батхен. Дело о механической птице

> Человек рассказывает о птице. Птица это я.

> А. Грин

У какао особая сладость. Запах кофе с утра побуждает к резким движениям, неосмысленной суете. Чай коварен, мягким молотом он бьет в сердце, пробуждает застывшую мысль и далекие воспоминания. Цикорий грустен и груб, напиток бедняков и пожилых женщин. А какао наполняет сонный рот вкусом далеких сказок, согревает в морозный день и дает силы сопротивляться жаре, он никуда не торопится и ни о чем не жалеет.

Улыбнувшись ходу собственных мыслей, Элиас Хорн поставил на блюдце пустую чашку. Окно столовой затянуло морозным узором, сквозь который пробивалось январское солнце….Залив Бай, как всегда в холода, окутан клубами пара, и птицы уже парят над водой, оглашая причалы скрежещущим криком. Единственная в стране колония розовых чаек была одной из достопримечательностей Покета, и Хорн перебрался сюда три года назад, чтобы вести наблюдения. Трижды в год аккуратно запечатанные отчеты на почтовом дирижабле отправлялись в столицу, две статьи напечатали в «Вестнике», но Элиас все еще не нагляделся, каждый сезон открывал новые тайны. Зимой чайки жадно бросаются на любую еду, летом отказываются от самых щедрых подачек. У подрастающих особей перья тусклые, лишь на пятый-шестой год самцы достигают закатной полноты цвета. В марте перед началом брачных игр стаи танцуют над пустынными пляжами и свистят в особом, едином ритме, словно тысячи крохотных сердец бьются в такт…

Дверной колокольчик настойчиво зазвенел, канарейки из клеток ответили дружным щебетом. Газеты или молочница? Ранним утром Элиас не ждал гостей, да и по вечерам его навещали немногие. Хорн предпочитал общество птиц шумной компании, лишь страсть к скрипичной музыке, шахматам и восточной игре го побуждала его искать знакомств. Запахнув халат, Элиас поспешил открыть дверь – у молочницы были изумительные сливки и скверный нрав, она ненавидела ожидать. На пороге топтался джимми в черной шинели, с пышными, седыми от инея усами.

– Господин инспектор приказал передать вам письмо и сопроводить в участок. Очень просил вас поторопиться, мобиль ждет.

Инспектор полиции Гордон Блэк позавчера женился на Изабелле Ларю, самой хорошенькой девушке в городе, и завтра утром отбывал в свадебное путешествие. Вряд ли молодожен оторвется от любовных восторгов ради удовольствия поболтать с другом. Что он пишет? Убийство? В Покете? Быть не может!

Уже сидя в паромобиле, застегивая до самого ворота зеленую шинель лейтенанта хайлендеров, ощущая, как холодит бедро сквозь карман надежная тяжесть нагана, Элиас все еще пребывал в растерянности. До того, как заняться птицами, он отслужил шесть лет в жаркой стране, где полуденное солнце убивает так же верно, как пули, женщины прячут лица, а мужчины души. Он помнил бунт в Раджпутане и холеру в Лумбаи, он стрелял в одурманенных зангом сипаев и навсегда запомнил, как темнеет, впитываясь в песок, красная кровь. Он был солдатом и привык к смерти. Но Покет? В городе не запирали двери. Случалось, соседи ссорились из-за проделок детишек, собак и коз, крали друг у друга прославленных голубей, уводили невест. В сезон, вместе с отдыхающими наезжали два-три карманника и компания шулеров, к августу Блэк выдворял их прочь. Пьяницы колотили жен, рыбаки делили добычу, раза два в год в порту жестоко дрались грузчики и матросы….Вряд ли господин инспектор всполошился бы из-за грузчика.

Обыкновенно сонный участок выглядел как постель, с которой вскочили посреди ночи. Пахло табаком и тревогой, на столах громоздились бумаги и даже джимми у входа стоял навытяжку, а не прохаживался, позевывая. Инспектор Блэк не успел побриться с утра, его скуластая физиономия приобрела неухоженный вид, круги под глазами довершали облик, превращая бравого служаку в томного художника с юга. Заслышав посетителей, инспектор встал.

– Элиас, дружище, как я рад!

– Поздравляю с законным счастьем! Надеюсь, Изабелла в добром здравии.

По лицу инспектора пробежала мечтательная улыбка, но тотчас исчезла.

– Да, но речь не о жене. У нас несчастье, Элиас, мне нужна твоя помощь.

– В твоем распоряжении, Гордон. Сделаю все, что могу.

– Сегодня утром, между пятью и семью часами, убили Сяо-Луна, владельца лавки игрушек на улице Пилигримов. Знаешь ее?

– Конечно!

Пеструю, странно пахнущую лавку, которой заправлял старый китаец, знал весь Покет. Если родитель не чаял, чем удивить балованное чадо, он шел туда и возвращался с необыкновенной игрушкой – самобеглой, заводной, говорящей. Дважды в год из дверей лавки торжественно выплывал бумажный дракон, составленный из алых и золотых шаров, самым шустрым мальчишкам доставалась честь пронести его через набережную, бережно держа трости. Хозяин шел сзади, подметая мостовую полами расшитого халата, поглаживал свисающие на грудь усы и улыбался. Иногда его сопровождала дочь – хрупкая, бледная и совершенно немая.

– Дворник сгребал снег на улице, когда увидел, что дверь лавочки приоткрыта. Он постучал, затем пробрался вовнутрь и обнаружил смертельно раненного старика. Сяо-Лун лежал без движения и едва мог говорить. Он повторял одно и то же слово.

– Какое?

– «Птица». Чуешь, дружище? Ты единственный в этом городе, кто знает о птицах все.

Элиас уныло кивнул. Какое отношение к нему имеет предсмертный бред умирающего?

– У дворника хватило ума ничего не трогать, он вызвал джи… полицию. Мы с Вейсом осмотрели место преступления. Вот протокол, проглядишь на досуге. Старик убит выстрелом из револьвера. В лавке хаос, игрушки разломаны и испорчены, денежный ящик под прилавком пуст.

– А дочь старика, она жива?

– Юэ. Девушку зовут Юэ. Она спряталась в сундуке на кухне и уцелела.

– Она что-нибудь рассказала?

– Или она и вправду немая или не знает нашего языка. По крайней мере я ее разговорить не сумел.

Инспектор Блэк шумно поднялся из-за стола, бесцельно прошелся по кабинету.

– Мне неловко просить, дружище… Понимаешь?

– Понимаю, – сочувственно вздохнул Элиас, хотя не понимал ничего.

– У нас с Изабеллой медовый месяц. Я копил на него два года, уже оплачены и билеты на паровоз и отель и театры и платья. Второго такого шанса у нас не будет, судьба жены инспектора тяжела, малышка еще узнает это.

– Сочувствую, Гордон. Тебе нужны деньги?

– Дело в другом. Старина Вайс… ты знаешь, он недалек. Если нужно угомонить пьяницу или прочесть нотацию скандалисту, он справляется, и храбрости парню не занимать. Но с убийством ему не совладать. А ты все-таки офицер.

– Отставной, господин инспектор.

– Бывших офицеров не бывает, лейтенант Хорн. Я приказываю как старший по чину и прошу как друг оказать всемерное содействие в расследовании дела об убийстве гражданина Сяо-Луна. Приказ уже оформлен, с комиссаром вопрос согласован, отчеты будешь высылать мне ежедневно, через две недели я вернусь в Покет. Согласен?

Элиас колебался недолго. Пара росписей, короткий диалог с Вайсом – у пожилого сержанта по счастью хватило ума понять, что с расследованием он не справится. И лейтенант Элиас Хорн стал внештатным сотрудником на договоре с правом просить содействие у полиции города Покета. Синий оттиск печати завершил дело.

До улицы Паломников Элиас отправился пешком, ему хотелось понаблюдать за городом. Однако Покет жил так, как будто ничего не случилось. Лязгая и дребезжа прокатилась конка – один маршрут от ратуши до порта. За вагоном гнались мальчишки, норовя проехаться на «колбасе». Газетчики выкрикивали последние новости, разносчики продавали моченые яблоки и горячие пирожки, спешили на рынок домохозяйки с пустыми корзинами, пробегали шалые гимназисты, прогуливались бонны с колясками и горничные с собачками. Словно старый китаец и не рождался однажды в своей Поднебесной и не отправился на рассвете к своим раскосым богам…

Джимми у лавочки имел вид лихой и бравый, отваживая любопытных. На Элиаса страж порядка посмотрел строго, но документ с печатью убедил его.

– Нет, господин лейтенант, в помещение никто не входил. Тело вывезли в морг, доктор Граббе к вечеру пришлет заключение. Девушка там, внутри.

Ароматный полумрак лавки отдавал кровью. Под ногами похрустывал мусор, еще вчера бывший игрушками – бамбуковые палочки, жесткая бумага, осколки зеркал и фарфора, детали крохотных механизмов. Порванный пополам, жалко свисал воздушный змей. Газовый фонарь треснул, клочья света проникали сквозь стекла витрины. Очерченный контур тела кое-где побурел и затерся шагами. На стойке лежала конторская книга, китайские иероглифы мешались там с цифрами и понятными буквами – адреса, номера и суммы, ни единой фамилии Хорн не нашел. Раздался звон, китайские побрякушки, подвешенные над прилавком, задребезжали в такт робким шагам. Элиас обернулся и увидел дочь старика. Юэ была бледна, черные пряди растрепались, выбившись из прически, рукава розового ципао покрылись кровяными разводами, тонкие пальцы дрожали. Синие глаза смотрели прямо и безразлично, дорожки слез тянулись к мягкому рту. «Она совсем некрасива», – некстати подумал Элиас, и тут же оборвал себя – девушка только что потеряла отца, ей больно.

– Сочувствую вашему горю, госпожа Юэ. Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

Потупив глаза, девушка едва заметно покачала головой «Нет».

– Вы понимаете меня?

Робкий кивок «Да».

– Мне поручено расследовать дело о гибели вашего отца. Можете быть уверены, преступники будут найдены, их постигнет заслуженная кара.

Молчание.

– У вашего отца были враги? Кто-нибудь угрожал ему? Вы видели человека, который напал на него этой ночью, встречали его раньше? Представляете, что послужило причиной подобной жестокости? Простите, госпожа Юэ, я вынужден задавать эти вопросы.

По щекам девушки скатилось несколько слезинок, рот задрожал. Элиас понял – еще немного, и она разрыдается или, того хуже, упадет в обморок. Бог его знает, как это принято в Китае, но в Покете обходятся без церемоний! Не задумываясь, Элиас расстегнул шинель и набросил теплую одежду на плечи девушки.

– Вы многое пережили сегодня, вам просто необходимо подкрепиться. Пойдемте со мной!

В кафе мадам Жозефины поздним утром пустовали все столики. Поэтому почтенная хозяйка не стала протестовать против странного вида гостьи. И какао подала тотчас – густой, горячий, со сливками, с пенкой, с изумительными маленькими пирожными на тарелочке.

– Попробуйте, вам сразу станет легче. Не стесняйтесь пожалуйста! Ну!

Отвернувшись к окну, чтобы не смущать девушку, Элиас исподволь наблюдал за ней – как деликатно она ест, маленькими глотками отпивает сладкий напиток, хотя явно голодна. Как просыпается под кожей румянец, как поблескивают во рту аккуратные зубки – кто придумал, что китайские женщины их чернят? Машинально, не отвлекаясь от размышлений, Элиас сложил из салфетки журавлика – в южном порту одна гейша в перерывах между утехами научила его мастерству оригами. При виде бумажной птицы Юэ бешено закивала. «Да, да, да!» говорило ее лицо. Девушка выхватила из подставки на столе зубочистку, обмакнула ее в гущу какао и прямо на блюдце нарисовала странную птицу с шестеренками вместо глаз. А потом ухватила Элиаса за рукав и потащила назад – тот едва успел крикнуть хозяйке «запишите на счет».

В лавочке взволнованная Юэ жестами попросила помочь – снять со стены большой шелковый экран, расписанный аистами и бамбуками. За ним оказалась дверь, украшенная щитком с иероглифами. Тонкие пальцы Юэ выбили замысловатую дробь и замок щелкнул, открывая проход. Тотчас сам собой зажегся газовый рожок, осветил комнатку, выглядящую уютной по сравнению с хаосом лавки. Там были птицы.

В первый момент Элиас подумал, что в клетках сидят настоящие соловьи и щеглы, но тут же понял ошибку. Игрушки, десять или около того клеток с фигурными прутьями. Элиас поочередно рассмотрел их, ощущая спиной внимательный взгляд девушки. Может ли быть, что старика убили из-за дорогой безделушки? Сколько стоит одна птица – соверен, три, пять?

Последнюю мысль он произнес вслух. Юэ написала в воздухе цифру. Сто золотых монет. Стоимость рыбачьей фелуки на дюжину гребцов, с сетями, кедровой мачтой, компасом и бочонками под треску. За что?! Кто в городе может позволить себе выложить столько золота за игрушку?

Недоумевая, Элиас взял в руки ближайшую клетку – там сидела желтая канарейка. Сама птица оказалась металлической, под пышными перышками ощущался жесткий каркас. И на брюшке у нее был ключ, такой крохотный, что лейтенант едва зацепил его ногтями. Оборот, другой, третий… Механическое тельце затрепетало. Птица расправила крылышки, встряхнулась, словно живая, спорхнула в клетку и зачирикала. Пение ее походило на мелодию музыкальной шкатулки – томительное, нежное, с капелькой грусти. Элиас вдруг вспомнил милое личико Мери, своей невесты. Она отказала жениху безо всякой причины, Хорн вспылил и отправился в армию, уехал с хайлендерами в бунтующий Раджпутан. А Мери в тот же год умерла от туберкулеза – она узнала, что заболела, и решила не становиться обузой любимому человеку. Легкий вздох привлек внимание лейтенанта, он взглянул на Юэ и увидел, что девушка покраснела, словно бы от стыда. Надеюсь, китайцев не учат читать мысли?

Закрыв клетку, Элиас захотел завести другую птицу, но девушка воспротивилась так решительно, что лейтенант отступил. Остальные игрушки тоже оказались под запретом. Элиас пожал плечами и не стал настаивать. Один из ящиков комода, стоящего в углу комнаты, оказался заполнен золотыми монетами – похоже Юэ обеспеченная наследница… если, конечно, она не убила отца сама. Впрочем, огорчение девушки выглядело непритворным, а хрупкие пальцы вряд ли могли бы удержать револьвер. Второй ящик оказался полон непонятных деталей – барабанчиков, утыканных шипами, молоточков, шестеренок, колесиков. В третьем хранились принадлежности для письма и лежала конторская книжица. Адреса, иероглифы, цифры. Четырнадцать адресов. Четыре из них перечеркнуты. Два знакомы – на бульваре Цветочниц в собственном доме проживал скрипач Циммер, виртуоз и брюзга, а усадьба «Рай», находящаяся в получасе езды от Покета, недавно перешла в полную власть младшего Гавестона….Ими-то мы и займемся.

– Госпожа Юэ, я планирую продолжить расследование. Вы позволите, я заберу конторскую книгу вашего отца?

Кивок.

– Вы хотите положить деньги в банк? Я позову полицейского, он сопроводит вас и поможет сделать вклад.

Кивок.

– Вы хотите снять номер в отеле? У вас есть родственники? Друзья в городе, которые могли бы помочь вам?

«Нет». «Нет». «Нет».

– Вы останетесь в лавке, а я ближе к вечеру навещу вас и расскажу, как идут дела.

Кивок. Элиасу почудилась тень улыбки – или отсвет от неверного пламени.

Осторожно ступая по мешанине осколков, лейтенант выбрался на улицу, отдал распоряжения джимми и сел в первый попавшийся экипаж.

У Циммера разыгрался радикулит, поэтому скрипач принял гостя в постели. Элиас чувствовал, что музыкант несколько раздражен и не стоит злоупотреблять его временем. После нескольких комплиментов рождественскому концерту в ратуше, лейтенант перешел к делу.

– Полицейскому управлению Покета требуется ваша помощь. Сегодня на рассвете был убит один из уважаемых граждан города, господин Сяо-Лун, торговец игрушками. Вы приобрели у него механическую птицу?

Одышливый Циммер от удивления привстал в подушках, болезненно охнув.

– Я считал вас умным человеком, Элиас! Скажите, зачем мне игрушка?!

Невозмутимый лейтенант пожал плечами. В самом деле тяжело было представить клетку с птицей в холодных, геометрически правильных комнатах скрипача.

– С год назад неизвестный поклонник преподнес мне нелепый подарок – механического дрозда в серебряной клетке. Сперва я повесил игрушку в спальне, голосок птицы напоминал мне второй концерт Сарасате. Я стремился заводить игрушку все чаще, не мог наслушаться. Но вскоре случилась странная вещь – я, Циммер, потомственный скрипач, перестал попадать в ритм собственной музыки. Сердце мое билось чаще и пульсировало сильнее. Я обратился к доктору Граббе, тот нашел меня абсолютно здоровым, посоветовал отдохнуть. Я отправился на побережье, плавал на яхте, завел любовницу. Но музыка продолжала утекать из пальцев, пока в один прекрасный день я не взял механического дрозда и не свернул ему шею. Последствия нелепой оказии ощущаются до сих пор, рождественский концерт я отыграл едва ли вполсилы, и не врите мне Элиас. Зато ритм восстанавливается. Хотите убедиться?

– Благодарю, маэстро!

Почтительно улыбаясь, Хорн подал скрипачу инструмент и приготовился слушать. Тонкий ценитель, он наслаждался виртуозной простотой рыбацких песен, старинных баллад, которые Циммер любовно собрал еще в молодости, будучи никому не известным пьяницей из трущоб Лисса. Значит птица едва не отняла у музыканта способность играть? За такое убивают… но Циммер вряд ли догадывался, откуда взялся подарок. Следовательно, он невиновен. Едва дождавшись последних нот, Элиас горячо поблагодарил скрипача, пожелал скорейшего выздоровления и откланялся – дела требуют.

Наскоро перекусив в кабачке дядюшки Бризоля, лейтенант вызвал паромобиль. Идея проехаться до усадьбы в тепле и комфорте нравилась ему больше пешей прогулки. Тем паче, что Гавестоны испокон веку слыли гордецами – молодой наследник мог бы и отказаться от беседы с внештатным сотрудником, и протомить его до ночи в прихожей, вместе с арендаторами и пастухами. Хорн ожидал худшего – и ошибся.

Стоило чопорному дворецкому объявить о визите, как молодой Гавестон явился поприветствовать гостя. По звонку колокольчика лакей вкатил столик, полный изысканных лакомств, другой слуга предложил господам кубки с пряным, обжигающим рот глинтвейном. Завязалась радушная беседа, Гавестон уже взахлеб рассказывал о грядущей охоте на лис, о новых ружьях, заказанных в столице, о необыкновенном уме гончего пса Хватая. Окутанный гостеприимством Хорн ел, пил, слушал и наблюдал. Что-то несуразное было в облике лорда – вялый маленький подбородок, мутноватые глаза, дряблые губы. И несдержанность – люди столь высокого положения к двадцати годам безупречно владеют собой, а Гавестон смеялся и хлопал собеседника по плечу. И… птица. В дальнем углу столовой на особой подставке Элиас разглядел филигранные прутья клетки, расслышал мелодию, сходную с песней весенней воды, и сделал стойку – куда там гончей. Но Гавестон стал между ним и клеткой.

– Я не расстаюсь с моим щегленком ни днем ни ночью, мой друг! Его пение побуждает меня к ясным мыслям и справедливым поступкам, пробуждает разум и утихомиривает кошмары.

– Вас что-то беспокоит, лорд Гавестон?

По лицу молодого человека пробежала гримаса, уголки губ обвисли, делая знатного дворянина до отвращения похожим на деревенского дурачка. Но любезность тотчас вернулась.

– Уже нет. Раньше, давным-давно меня мучили кошмары, в них я умирал на гнилой соломе, прикованный за ногу, как собака. Но с тех пор, как сэр Роджер, мой дядя, подарил мне щегленка, напасть исчезла и сны мои снова полны света.

– Могу я поговорить с вашим дядей?

– Поговорить? Нет. Потеря опекунства стала для него большим ударом, он оставил «Рай» и не приехал даже на Рождество.

– Вы нуждались в опеке?

– После смерти дорогой матушки – да, конечно. Но это долгая, скучная тема. Знаете, на южных склонах холмов, там, где разросся боярышник, особенно много лис. Егеря говорили, появилось и барсучье семейство, так что я приобрел отменного щенка ягдтерьера. Навестите нас в августе, я настаиваю, чтобы вы присоединились к охоте!

Понадобилось не менее получаса, чтобы уклониться от словоохотливого лорда, и еще столько же, чтобы убедить его: щенку даже от самого Хватая в холостяцкой квартире окажется неуютно, а охотничье ружье чересчур дорогой подарок. Дело кончилось пыльной бутылкой вина, вынесенной дворецким с церемонной торжественностью.

Утомленный беседой Элиас не заметил, как вздремнул в паромобиле, очнулся уже в сумерках, на въезде в Покет и приказал немедля направляться в участок. Едва ответив на приветствие ошалевшего от непривычной ответственности Вайса, лейтенант заперся в кабинете инспектора, приказал доставить туда какао из ближайшей кофейни и все материалы по делу китайца.

По четырем адресам, вычеркнутым в книжечке Сяо-Луна, все оказалось так, как и предполагал Хорн. Толстяк банкир скончался от апоплексического удара, оставив состояние юной вдове, пожилая купчиха приняла яд, ненадолго обогатив сына-кутилу, неумолимый судья неудачно поскользнулся на лестнице, а свирепый капитан китобоев сошел с ума от белой горячки и преставился в лечебнице для душевнобольных. Еще один адрес оказался знаком Вайсу и тоже отмечен смертью. Там на прошлое Рождество отправился в мир иной живописец Риоль, меценат и благотворитель, основавший школу искусств, в которой бедные дети обучались бесплатно. Два года назад доктора постановили «рак», он сильно мучился, лечение не помогало. Но в последние месяцы болезнь ослабила когти, боли ушли и страдания отступили. Риоль смог закончить последнее полотно – «Рассвет в Каперне». И умер во сне на руках у любимой натурщицы.

Пуля, которой застрелили китайца, не отличалась ничем особым – фабричный патрон 7,5 мм. Прострелено легкое, повреждена артерия, причина смерти – фатальное кровотечение. Сам Сяо-Лун за двенадцать лет жизни в Покете ни в чем не засветился. Он приехал в город вдвоем с маленькой дочерью, приобрел за наличные лавку, через полгода открылся – и ничего. Ни краж, ни жалоб, ни ссор с соседями. Хотя стоп… два месяца назад старику повредили витрину. Знаменитая певица Жизель, стареющая примадонна местного театра, кидала камни в стекло, плакала и бранилась, если верить отчету джимми. Незадолго до этого дама отметила свой бенефис в компании первых лиц города, поэтому дело ограничилось грозным внушением, но чем ей не угодил китаец? О, как!!! Адрес театра, где подвизалась Жизель, значился в списке книжки, одним из последних… Завтра, все завтра. Позевывая, Элиас приказал вызвать мобиль.

Синяя темнота окутала Покет. Яркий снег отсверкивал в лучах фонарей, редкие прохожие кутались в шубы, прятали лица в меховые воротники. Окна мобиля моментально заиндевели. Уже на подъезде к дому, Элиас вспомнил, что пообещал навестить Юэ, и приказал шоферу развернуться. Витрина лавки, конечно же, не светилась, но внутренность за прошедшие часы изменилась до неузнаваемости. Исчезли осколки, обрывки, мусор, воздушный змей горделиво покачивал синими лентами. Сама девушка переоделась в ципао с мельницами, уложила волосы и набелила лицо, чтобы скрыть следы слез. Она держалась с робким достоинством, но Элиас чувствовал – ей страшно оставаться одной в пахнущей смертью лавке. Колебание было минутным.

– Госпожа Юэ, согласились бы вы побыть моей гостьей? Не подумайте скверного, для вас есть отдельная комната, я приглашу служанку. Вам предстоят нелегкие дни, молодой девушке тяжело пережить их в одиночестве.

Молчание. Взгляд из-под черненых ресниц.

– Я тревожусь, госпожа. Кто о вас позаботится, подаст еду, вызовет доктора, распорядится о похоронах? Мы возьмем с собой все, что вам нужно. И птицу, чтобы вы не скучали. Желтую канарейку. У меня дома целая стайка живых канареек, уверен, они вам понравятся. Прошу вас!

Кивок. Детский жест ладоней – так изображают птицу в театре теней. Несколько легких минут на сборы. Небольшой саквояж с одеждой – похоже отец бедняжку не баловал. Пачка бумаги, тушечница, перья и кисти. Клетка с птицей – ее Юэ вручила Элиасу и коротко поклонилась. Кажется, это был подарок.

Услышав о новом пункте маршрута, шофер скривился, но серебряная монета моментально привела его в добычливое расположение духа. Всю дорогу до Яблочной улицы он болтал о преступниках, убеждая маленькую госпожу, что мерзавец, лишивший жизни ее папашу, непременно окончит дни на виселице. Лишь шумная воркотня Камиллы, кухарки Элиаса, нисколько не рассердившейся на столь поздний визит, сумела заткнуть фонтан. Впрочем, визгливые причитания пополам с сочувственными охами оказались не легче. У лейтенанта Хорна заныл старый сабельный шрам на макушке. Когда мобиль добрался до дома, он предложил Камилле обустроить гостью в комнате для прислуги, озаботившись постелью, тонким бельем и всем, что может потребоваться молодой девушке. А сам удалился в спальню, сделал холодный компресс, разделся и уснул мертвым сном.

Наутро выяснилось, что он спас жизнь Юэ. Глубокой ночью лавка вспыхнула как свеча. Охранявший вход молодой джимми был найден без сознания, с хлороформовой тряпкой на лице. Все игрушки, бумажные змеи, красный дракон и прочие китайские чудеса сгорели бесследно. Птицы тоже сгорели – отправившись на пожарище, Элиас раскопал в грудах пепла несколько остовов клеток с бесформенными комками металла внутри. Никто из соседей ничего не заметил. Если следы и оставались, их залили водой пожарные и затоптали любопытные. Ни окурков сигар, ни платков с монограммами, ни рисунков на обгоревшей стене или других глупостей, которые так удаются мастерам площадных детективов. Ни-че-го. От безысходности Элиас было собрался отправить джимми к парадному, дабы защитить Юэ в свое отсутствие, но передумал – это выглядело бы плакатом «преступники, жертва здесь».

Лейтенант, не глядя, подмахнул пару приказов, и решил, что самое время прогуляться по адресам, сохранившимся в книжке китайца. Смерть старика бесспорно связана с одной из проданных птиц. Вот только в чем состояла их ценность?

Певица Жизель выглядела бессовестно хорошо. Так прекрасны лишь женщины на излете зрелости, осознающие – их власть над сердцами тает. Огромные, выразительные глаза, умело обнаженное роскошное тело, дорогие духи, правильный свет – мягкий, теплый, скрывающий морщины на шее и пятнышки на руках. Обворожительный грудной голос, с нотками корицы и шоколада. Будь Элиас моложе, он непременно пал бы жертвой сладостных чар.

За цветы певица небрежно поблагодарила, но видно было, что розы пришлись по душе. На комплименты отреагировала спокойно – льстили достаточно. А вот тема репертуара оказалась животрепещущей – одна нахальная шансонетка вознамерилась петь «Аиду», отобрать любимую роль, а ее писклявым голоском даже «кушать подано» враз не скажешь. Да, вы правы, юноша, писклявым, как у помойного воробья. Ах, оставьте, при чем тут птицы? У китайца? Да, помню, чтоб он сдох, косоглазый ублюдок!!!

Невозмутимый Элиас переждал поток слез и бессвязных воплей, подал даме воды, платочек и приготовился внимать.

– Я услышала про механических птиц от сэра Роджера Альсервея, около четырех лет назад. Мы э… были близки какое-то время. И вот однажды я стала невольной свидетельницей его беседы с одним приятелем, таким же бонвиваном. Тот хвастался, как заводной соловей, купленный у китайца, облегчил ему жизнь – своенравная тетушка, получив в подарок сладкоголосую птичку, не только оформила завещание на племянника, но и щедро снабжала его деньгами в счет будущего наследства. «Старуха стала покорной, словно собака», – насмехался бездельник. Роджер посетовал на выходки своего племянника и подопечного. Тот родился слабоумным, а с возрастом стал страдать от припадков неукротимого буйства, рискуя не только изувечить слуг, но и нанести себе вред. А гибель племянничка превратила бы Роджера в бедняка – поместье «Рай» майорат, Роджер был дядей по материнской линии. Приятель дал адрес лавки и посоветовал ссылаться на него. А у меня хорошая память.

– И при чем же тут ваши беды?

– Ах, юноша, вы еще не успели узнать, что любовь жестока как смерть и стрелы ее навсегда ранят. Год назад в наш театр пришел молодой актер, итальянец. Бездонные глаза, черные кудри, вишневые губы, нафабренные усики – так бы и съела. Я открылась ему через два спектакля, я подняла мерзавца из статистов до первого любовника, я настояла, чтобы ему платили так же щедро, как мне. Он бросил меня через три месяца, обозвав толстозадой Венерой!

Элиас прикрыл рот рукой, надеясь, что актриса не заметит неуместной веселости.

– Вы так молоды, вы не знаете, сколь тяжело оказаться отвергнутой в последнем подлинном чувстве. Я заложила бриллианты и пошла к старику китайцу. Он продал мне механическую птицу и велел подарить возлюбленному, чтобы вновь пробудить в нем чувства. И они пробудиииииились…

Новый поток слез унялся быстро, Жизель продолжила.

– Презренный тип влюбился в прачку и сбежал с ней. И знаете, что самое обидное? Зад у этой распутной коровы в полтора раза больше, чем у меня!

Кое-как выразив сожаление, Элиас вышел из театра и без сил опустился в сугроб, уже не сдерживая смеха. Нет, престарелая Федра не стала бы убивать.

Оставалось четыре адреса. По одному все еще проживала престарелая тетушка – она не принимала никого, кроме дорогого племянника, и два года не выходила из дома. Другой особняк оказался закрыт, лишь табличка с фамилией украшала потускневшие двери. Покопавшись в памяти, Элиас вспомнил эту историю – красавица Ассунта Давенант, жена фабриканта, потеряла дитя во время морской прогулки. Она впала в тихое помешательство, слегла и супруг всерьез опасался за ее жизнь. Ни доктора, ни священники ни целительное время не помогали. Но однажды женщине стало легче, она начала подниматься, гулять по саду, потом муж увез ее в Лисс. Кажется, они взяли на воспитание сироту. Третий дом принадлежал рыботорговцу Фуксу. Тут и вопросов не возникало – единственная дочь Фукса была горбуньей и хромоножкой, отец не жалел никаких денег, чтобы развлечь дитя.

Последний адрес принадлежал Эртону, подполковнику в отставке, известному коллекционеру и собирателю редкостей. Теоретически у боевого офицера хватило бы опыта и воли, чтобы хладнокровно убить человека, тем паче за уникальный экземпляр для собрания, и с револьвером старый вояка не расставался. Практически он, Элиас, месяц назад славно погулял на прощальной вечеринке – Эртон отправился в варварскую Тавриду, где невежи-феллахи раскопали царский курган. Подполковник надеялся поживиться чем-нибудь неповторимым и, судя по неизменно кислому выражению лица госпожи Эртон, возвращаться в Покет не торопился. Круг замкнулся, подозреваемых не появилось. Смерть китайца не была выгодна никому.

Усталый, продрогший Элиас приказал шоферу «домой». По дороге он вспомнил, что забыл пообедать, но заезжать в ресторан не стал – у кухарки наверняка найдутся хлеб, сыр и копченый окорок….Или целое пиршество – едва открыв дверь, Хорн унюхал аромат грибного супа по-польски, тушеного мяса в горшочках и бог весть чего еще. Квартира блестела, словно по ней прошелся целый отряд уборщиц – ни пылинки под шкафами и тумбами, ни паутинки на драгоценных чучелах, ни царапинки на паркете. У дружно щебечущих канареек в поилках текла свежая вода, на поддонах лежали можжевеловые опилки, а в кормушках золотилось конопляное семя. Подаренная птица висела над рабочим столом, на котором (о, счастье!) не было сдвинуто ни единого документа. Интересно, сколько мелодий она играет? Элиас достал механическую канарейку, осторожно повернул ключик и дождался первых протяжных нот. Тотчас в кабинет заглянула принаряженная Юэ – в прическе цветы, на поясе вышитые драконы, на пальцах кольца. Жестом она пригласила господина в столовую, где уже был накрыт безупречно сервированный стол. Озадаченный Элиас поглощал пищу, искоса поглядывая на сотрапезницу. Его холостяцкий инстинкт протестовал – так и окручивают нашего брата, так и заманивают в брачные цепи. Ишь чего надумала – похоронит папашу и пусть валит, благо золота у нее куры не клюют. Глупость какая! Элиас скривился – все-таки девчонка допустила ошибку, кто же подает пирожные и какао к обеду. Впрочем, Юэ просто хотела ему угодить. И птичья песня так идет к ее плавным движениям…

Радости хватило ненадолго. После ужина лейтенант составил отчет и отправил его с нарочным. Господин инспектор Гордон Блэк вряд ли обрадуется такой расторопности – лавка сгорела, вещдоки канули в лету, свидетелей нет, подозреваемых нет. Может, следствие изначально пустили по ложному следу, дворник неверно понял слова старика. Или убийца – эта льстивая маленькая китаянка с глазами синими, как зеркальца на крыльях лазоревки? Или она сама механизм, кукла с дырочкой для ключа, и кто-то заводит ее раз в году, поворачивает шестеренки? Неожиданно Элиасу страстно захотелось прикоснуться к покатым плечам девушки, ощутить на своих губах еле слышное дыхание, убедиться, что она живой человек. Наваждение! Сняв домашние туфли, на цыпочках Хорн прокрался в закуток для прислуги – интересно, чем занимается его гостья.

Юэ рисовала. Она разложила на полу листы белой бумаги, аккуратно, чтобы не запачкать ковер, поставила на блюдечко тушечницу и, устроившись в немыслимой для европейской женщины позе, выводила что-то тоненькой кистью. Элиас разглядел рваный контур поляны, длинные клювы и волнистые концы крыльев – где только она успела увидеть танцующих журавлей? Под ногой предательски скрипнула половица, и Хорн решил не искушать судьбу, не смущать гостью и себя тоже. Он вернулся в спальню, сделал несколько выпадов, разгоняя ленивую кровь хайлендерской саблей, обтерся мокрым полотенцем, и крепко уснул.

На завтрак подали погребальную урну. Стоило Элиасу примериться ложечкой к аппетитному яйцу пашот, как дверной колокольчик поднял из-за стола. Адвокат с неприятным лицом огласил, что выполняет последнюю волю клиента, достопочтенного Сяо-Луна, вручил госпоже Юэ расписной серый горшок и объяснил, что, согласно завещанию, ее отец был кремирован на рассвете, в полном одиночестве. Как поступить с прахом, она должна знать. Все имущество, движимое и недвижимое, переходит в полное владение госпожи Юэ Лун через месяц после смерти отца, с уплатой пяти процентов налога. Кроме птиц – пусть госпожа Юэ о них позаботится. Всего наилучшего, вот визитная карточка, обращайтесь. Пока лейтенант расшаркивался с адвокатом, пытаясь уяснить подробности дела, девушка исчезла в квартире.

Чутье не подвело, Элиас успел вовремя – китаянка уже доставала из клетки бедную канарейку. Хорн схватил Юэ за руки (теплые, теплые, слава богу!) и потребовал объяснений. Девушка качала головой и моргала, бисеринки слез снова повисли у нее на ресницах. Потом сдалась. Мелкими шажками пробежала в свой закуток, вернулась с бумагой и тушечницей, начала рисовать, разбрызгивая чернила. Из-под пера возникали птицы с шестеренками вместо глаз и раскрытыми клювами. Из клювов лились мелодии. Юэ изобразила звуки при помощи лиц – улыбающихся, плачущих, перепуганных. Недоуменный Элиас покачал головой. Юэ коротко рассмеялась, положила ему на грудь ладонь, а другой начала отстукивать ритм – тук-тук, тук-тук.

– Так бьется сердце, – сообразил Элиас.

Китаянка завела канарейку и начала отстукивать ритм мелодии механической птицы. Тук-тук, тук-тук, тук-туук-ту, тук-туук-ту. Крохотные промежутки сдвигали такт… кажется этим же принципом пользовались африканские колдуны, колотя в бубен!

– Ты хочешь сказать, что механическая птица воздействует на человека, изменяя ритм сердца? Делает его радостней или грустней, сводит с ума, вгоняет в черную меланхолию или облегчает страдания?

Кивок. Кивок. Кивок.

– А для чего нужна эта птица, желтая канарейка? Почему ты преподнесла ее мне?

Медленно покраснев, Юэ положила ладонь на левую сторону груди. Коротко поклонилась, взглянула прямо в глаза Элиасу, полыхнув синими молниями. А потом выхватила заводную игрушку из клетки и разбила об пол – Хорн не успел ей помешать. И что сказать не нашел. Молчание затянулось, оба разглядывали желтые доски паркета. Элиас не выдержал первым.

– Прах твоего отца нужно захоронить. Где ты планируешь это сделать?

Три штриха. Море?

Одной рукой обняв урну, Юэ сделала характерный жест, словно солила нарисованные волны.

– Ты хочешь развеять прах отца над морем?

Кивок. И еще одна слезинка на бледной щеке.

Паромобиль довез их почти до самой Толковой бухты. От залива Бай ее отделял небольшой, вытертый ветром горный хребет, по которому шла тропа рыбаков и контрабандистов. Укутанный в шинель, обутый в офицерские сапоги Элиас засомневался – пройдет ли там хрупкая девушка, не лучше ли совершить обряд на спокойном берегу. Но Юэ храбро полезла вверх, не оскальзываясь на оледенелых камнях. Стало видно, что ее одеяние, столь громоздкое в помещении, просто создано для свободы. Своей жизнью зажили ленты длинного пояса, крыльями закачались просторные рукава розового ципао, взметались и опадали юбки. В знак траура девушка распустила волосы, резкий ветер играл черными прядями, снежинки оседали на них, как звезды. Китаянка спешила вперед, Элиас торопился за нею слегка запыхавшись. Он осторожничал, зная о коварстве обрывов и глинистых склонов. А Юэ ничего не боялась. На самой вершине, там, где безвестный народ когда-то поставил каменную арку, украшенную звериной резьбой, девушка вскрыла урну. Она бросала на ветер щепотки пепла, звонила в крохотный колокольчик, протягивала к небу ладони, моля о чем-то. Потом взмахнула руками-крыльями и побежала вниз по склону, перескакивая через овражки и комья снега с грацией горной козы.

Изумленный Элиас следил за ней с замиранием сердца – достаточно было неверного шага, чтобы легкий шелк покатился по склону грязным, сминающимся лоскутом. Но счастье было на стороне девушки. Она спустилась на каменистый пляж, моментально разулась (безумная!) и вошла в воду, придерживая полы пышной одежды. Последние крохи праха впитались в волны, в урну Юэ положила какое-то украшение и толкнула прочь – плыви! На берегу китаянка даже не стала вытирать ног – села прямо на камни, воздела руки над головой, как цветы, и застыла, только волосы колыхались воздушными змеями. Стая розовых чаек спустилась со скал и закружилась над девушкой, звонко крича, словно скорбя о мастере птиц, мудром Сяо-Луне, который умер так далеко от Поднебесной. Они танцевали и танцевали, ткали сложный узор, полный ритма – тук-туук-ту, тук-туук-ту…

Потом ударил выстрел. Птицы с криком отхлынули в стороны. Юэ упала ничком и больше не двигалась.

Сказалось военное прошлое – Элиас моментально пригнулся, скрывшись за гребнем холма. И увидел, как по пляжу осторожно идет человек в черном пальто и модном котелке денди. Скорее всего преступник пробрался нижней тропой – летом там глубоко, а зимой можно пройти едва замочив ноги. Он выследил их из города и намерен убить. Обоих? Элиас не стал задаваться этим вопросом. Расстояние было большим, но он все-таки попытался – и промахнулся, пуля бессильно взбила песок под башмаками преступника. Вторая цвиркнула по камням и ушла в молоко. Третья подбила чайку.

Противник выстрелил дважды. Осколок камня повредил Элиасу бровь, кровь закапала, заливая глаза. Еще немного – и он тоже останется здесь, на пляже, мертвее мертвого. Ни за что! Одним движением лейтенант перескочил через гребень и, оскользаясь, побежал вниз. Он рисковал, страшно рисковал, но блеф спас ему жизнь. Раз! Два! Три! Четыре! У противника не осталось патронов, и он тоже это понял. Незнакомец развернулся, думая спастись бегством, – и Элиас с двадцати шагов положил рядом две пули. Метнувшись вперед, он схватил раненого за грудки, приподнял, пачкая руки в крови:

– За что ты убил девушку, сволочь?

– За птиц, – хрипя и отплевываясь, ответил будущий покойник. – Старый китаец продал мне птицу, обещая, что дело верное. И разорил, сделал нищим! Мой слабоумный племянничек из буйного стал тихим, таким тихим, что тошно глядеть. Он не расставался с проклятой птицей ни днем ни ночью, кусаясь, если кто-то подходил к клетке. Он молчал и учился читать. Молчал и подкупал слуг. Молчал и запоминал все. А потом оспорил и разорвал опекунство, выкинул меня из поместья как ненужную вещь, ни дал ни гроша от наследства. А сам купается в золоте, никчемный кретин!

– Так ты Роджер, бывший опекун лорда Гавестона?

– Роджер Альсервей, последний отпрыск древнего рода. Я мог бы стать капитаном, политиком, путешественником, я рожден для великих дел, но судьба наплевала мне в физиономию.

– Ты родился для виселицы.

Раненый хрипло засмеялся.

– Пусть костлявая Бет поищет себе другого дружка.

Пузырящаяся алая кровь выступила на породистых, сильно вылепленных губах. Пышные кудри обвисли, тонкий нос побледнел, заострились скулы. Серые пронзительные глаза потомка норманнов в последний раз отразили серое небо над побережьем, и Роджера Альсервея больше не стало.

Элиас кинулся к девушке. Осторожным движением он перевернул обмякшее тело, ища следы от пули. Лейтенант готовился попрощаться, жизнь слишком часто била его под дых, оставляла одного, наедине с морем и верными, безразличными ко всему птицами. Но на белом, открытом горле пульсировала синеватая жилка и любимые губы вздрагивали. Кровь впитывалась в темные волосы, длинная царапина тянулась по голове. «Останется рубец», – некстати подумал Элиас и провел рукой по макушке, там, где ныл к непогоде дурно зашитый след от сипайской сабли. Снег и перья сыпались с неба, легкий снег и белый летучий пух.

…В марте она будет рисовать чаек.

## Олег Кудрин. «Союз справедливых» и дело Дейла Рухтры

Дьявольски банальны все слова об упрямстве ирландцев, а тем более ирландок, но ведь это же правда. Истина! И вовсе не диалектическая, а самая что ни на есть абсолютная, вроде дважды два четыре. Мисс Лиззи Бёрнс так не терпится стать миссис Энгельс, что это то ли смешно, то ли глупо, а скорее всего – и то, и другое вместе.

Фридрих нервно дернул за рычаг кэб-сигнального кронштейна. Металлическая рейка, подгоняемая мощной пружиной, взметнулась вверх – на многометровую высоту. Аккуратные заклепки блеснули на солнце, не столь частом в Лондоне. Что ж, тем приятней. Рейку венчал красный флажок. А это Энгельсу было приятно еще больше. (Он стеснялся признаться себе в том, что на самом деле вызывал самодвижущийся кеб, чтобы лишний раз увидеть, как поднимается вверх красный флаг, пусть и маленький.)

Теперь кебмен-кочегарам издалека было видно, что есть клиент, ждущий их услуг. Почти сразу раздался мелодичный сигнал механического звукового рожка (кажется, «Аллилуйя» Гайдна). Это отозвался первый кебмен, заметивший флаг. Остальные после того знали, что клиент уже не их.

Пружинная лестница кеба мягко опустилась к ногам Фридриха. Легко взбежав по ней (будто назло Лиззи, вечно напоминавшей о его возрасте), он кинул кебмен-кочегару:

– Мелкомб-стрит, десять.

– Это что?.. Там, где Музей Мадам Тюссо за углом?

– Да.

Ну вот, и опять испортили настроение. Проклятый рынок с его воровской прибавочной стоимостью – оболванивает пролетариев восковой чепухой, отвлекая от истинного искусства с его классовой подкладкой и гармонией вечной борьбы.

«Ладно… Приеду к Марксам – развеюсь».

* * *

На Мелкомб-стрит Карл Маркс переехал совсем недавно. Разумеется, со всем семейством. Точнее, с тем, что от него осталось после замужества Лауры и Женни. Впрочем, женского духу от этого в доме не намного убавилось: жена Женни, младшенькая Элеонора по прозвищу Тусси (хм-м, «музей мадемуазель Тусси» – смешная фразка, надо будет ввернуть к месту!) и верная Ленхен.

Правда, Фридрих, в отличие от Марксов, предпочитал называть экономку-гувернантку более церемонно – мисс Демут. Почему? Бог его знает. Наверное, потому что при всем пренебрежении условностями, не хотел изменять Лиззи, даже мысленно. Ну, то есть в легкомысленном обращении не хотел допустить, чтобы… В смысле… Мда, сформулировать мысль ясней не получалось. Да и черт с ней – не такая ценная.

Механический кеб катил легко. В его движении была уверенная быстрая металлическая тяжесть. Огонь, вырывавшийся временами из топки, напоминал о камине и оттого казался уютным. С другой стороны, если отбросить мелкобуржуазную сентиментальность, взглянуть на дело трезво, диалектически – то это большой риск. Лондон, вся Европа и так немало настрадались от пожаров. А с наступлением века (если не тысячелетия) передовых паровых машин, эта опасность увеличивалась многократно. Надо будет подумать об этом в практическом смысле…

– Добрый день, мисс Демут. Кто дома? Что нового? – спросил Фридрих, подавая Ленхен цилиндр.

– День добрый, герр Энгельс. Карл дома. А Женни с девочкой в Регентском парке. Только ушли…

Что ж, пожалуй, это и к лучшему. По крайней мере, можно будет откровенно поговорить, по-мужски, о женских выбрыках Лиззи.

Карл сидел в своем кабинете, обложившись книгами и рукописями. Гений политэкономии – хоть бы он номера страниц на листах проставлял. А то ведь потом сам не разберет, что за чем. И мировая история пойдет не в том направлении.

– Мавр, оставь враждебный «Капитал» и прими друга-капиталиста!

Шутка эта никогда не устаревала. Карл вежливо вскочил со стула и пошел навстречу, растопырив пятерню для приветствия по-пролетарски.

– Здравствуй, Фри!

«Мавром» Маркса звали издавна – за смуглую кожу и красивую жену. А прозвище Фри у Фридриха появилось не так давно, лишь когда они все переехали в Лондон. Это был первый успех Маркса в творческом, революционном освоении English[23]. И, пожалуй, последний. Нет, говорил-то он свободно, но с большим акцентом. Да еще плохо улавливал разные тонкости, двусмысленности, так любимые им, когда общались на немецком.

Впрочем, ни до тонкостей, ни до двусмысленностей дело сейчас не дошло – в кабинет растревоженной валькирией влетела Ленхен.

– Карл, герр Энгельс, к вам посетитель!

– К нам? Почему «к нам»? Откуда он знает, что и я здесь? – удивился Фридрих.

Маркс тревожно насупил брови – неужто опять провокации пруссаков?

– Не ведаю. Но он спросил вас обоих. А сам, сказал, представится только вам. Так впустить?

– А как он выглядит? Возраст, цвет волос, деловое платье, раса, происхождение? – забросал вопросами Маркс. Склонность к систематизации всегда была его сильной стороной.

– Белый, молоденький, лет шестнадцати. Но выглядит старше – сильный такой. «Спортсмен», как говорят англичане. Только все одно не старше шестнадцати, глаза еще глупые. Платье – обычное, студент на каникулах.

Карл и Фридрих обменялись взглядами и одновременно кивнули головой: впустить.

В комнату вошел паренек, действительно испуганный. Но не трус. И не слабак. Это был испуг человека, привыкшего к драке, однако неожиданно оказавшегося в ситуации, когда драка убийственно бессмысленна.

– Добрый день, господа! Я наслышан о вашем благородстве и умоляю о помощи.

Энгельс хорошо отличал лондонский говор от акцента Манчестера (где у него стояла пока еще не самодвижущаяся фабрика). Однако тут было совсем другое произношение, трудно определяемое на слух.

– Горничная сказала, вы знаете, как нас зовут. Позвольте и нам узнать ваше имя.

– Мое? – юноша сглотнул слюну. – Меня зовут Дейл. Дейл Рухтра.

– Какая необычная фамилия. Вы индус? – уточнил Маркс.

– В некотором смысле – да.

– Отлично. Мы, немцы, очень любим детей Ганга. Скажите, пожалуйста, почему вы здесь и что вам нужно?

Казалось, юноша вновь растерял остатки решимости.

– Присаживайтесь, – подбодрил его хозяин дома.

Молодой человек безвольно рухнул на стул. Тот, к счастью, выдержал. Юноша заговорил.

– Я знаю, вы за людей. За простых людей. Вы защищаете. Ведь у вас «Союз справедливых». А тут сейчас со мной может свершиться величайшая несправедливость.

Карл и Фридрих вновь переглянулись. Официально «Союз справедливых» был отменен давным-давно, когда они расширили его, преобразовав в «Союз коммунистов». Но неофициально, только между собой, в своем самом узком кругу – человек десять, не больше – «Союзом справедливых» они называли нечто вроде своей внутренней коммунистической полиции, позволявшей выявлять шпиков и провокаторов. Однако откуда об этом мог узнать этот случайный посетитель, перепуганный юноша? Провокация? Такая наглая, прямая? Непохоже. Специальные департаменты европейских монархов работают тоньше, аристократичней. Это не их стиль. Скорее в духе Бакунина. Хотя… Да нет, тоже как-то странно – с ним давно расплевались.

Так что? Кто? Зачем?

Не оставалось ничего иного, как внимательно выслушать этого сомнительного Дейла Рухтру. Энгельс сел в ближайшее кресло. Маркс – в свое привычное, рабочее. Схватив первый попавшийся лист с политэкономическими формулами, перевернул его и изготовился делать пометки.

– Сам я не лондонец. Отец мой уехал отсюда на север.

Карл и Фридрих вновь понимающе глянули друга на друга. «Парень – шотландец» – одновременно щелкнуло в головах.

– Однако здесь остались мои родственники. Дядюшка Дик, тетушка Аннет, дядюшка Генри… Впрочем, он – нет… Ну да, в общем, дядюшка Дик и тетушка Аннет. Видите господа, я абсолютно открыт перед вами.

Для поддержания хорошей атмосферы слушающие кивнули головой.

– Полгода назад я впервые приехал к ним в Лондон, поскольку давно мечтал об этом. С другой стороны, конечно, мама… Тем более, что с папой сейчас совсем уж, – юноша покачал головой, показывая, как скверно нынче с папой, и ища поддержку, по очереди заглянул в глаза собеседникам – Ну вы же меня понимаете?

На этот раз Карл и Фридрих качнули головой почти искренне. Что тут непонятного – у «папы» явно проблемы с алкоголем, или с картами, или с девицами, или с потерей работы, или, что, скорей всего, сразу с несколькими из названных компонентов в той или иной комбинации.

– Да, так я был здесь на Рождество.

– Позвольте узнать, где вы остановились?

– На Финборо-роуд, в студии дяди Дика. На каникулы я был везде-везде. В Соборе Святого Павла, смотрел коллекцию оружия в Тауэре. Совершенно был очарован… – юноша глубоко вздохнул, вспоминая свои ощущения.

– Чем, Тауэром?

– Нет, комнатой ужасов и статуями убийц в Музее Мадам Тюссо.

Маркс улыбнулся, а Энгельс негромко скрипнул зубами.

– Тут же рядом был, в Зоологическом саду, как раз передвижной зверинец приехал. Ходил в Хрустальный дворец, ну знаете, его для Всемирной выставки паровых самодвижущихся аппаратов построили, – юноша замолчал, не в силах припомнить самое важное. – А ну да! В театр ходил. Три раза! Генри Ирвинг – это такой Гамлет…

– И, очевидно, вы тут еще с кем-то познакомились кроме Гамлета. Вы же не только с родственниками общались?

– Да, да, конечно. Помните, зима была холодная. А я люблю спортивные занятия. Привык как-то. И мне как раз коньки подарили. Мороз ударил быстро, Темза очень хорошо замерзла, гладкая такая.

– Да и от Финборо-роуд это недалеко, – Энгельс продолжал мягко подсказывать правильное направление беседы.

– Вот-вот! Там я познакомился с замечательной компанией: Джесси, Гарри и Лоу. Джесси…

– Нет-нет, дорогой Дейл, давайте оставим девушку на закуску, – сказал Мавр, отчасти плотоядно.

– Да. Хорошо… Лоуренс – хороший, симпатичный парень. Высокий, русоволосый, с серыми глазами. И лицо такое, знаете, что называют «настоящий англичанин». Он великолепно ездил на коньках. И это понятно, поскольку жил на Чизуик-Молл. Вышел из дому, нацепил коньки и катайся. Главное, чтобы Темза не подвела – замерзла. А вот у Гарри техника намного хуже. Однако у него была какая-то особая ловкость. Не знаю, как это точнее назвать – физиологическая пронырливость, что ли. Гарри вообще весь такой, резкий, порывистый, темноволосый.

– А где он жил?

– Где живет Гарри, я не знаю. Он не говорил. Но я так понял, что где-то там за рекой подальше. И Джессика. Ирландская красавица. Белокурая, с рыжинкой, светлоглазая. У нее с папой дом напротив дома Лоуренса – на Чизуик-Эйот.

– Насколько помню, – сразу уточнил Энгельс, – это небольшой остров на Темзе.

– Да, островок.

– И там можно ставить дома. Он же пойменный? Наверное, часто и далеко затапливается.

– Можно. Там есть возвышение. И даже руины старинной церкви. Так что и раньше можно было… А это у вас такое впечатление, оттого что сейчас остров зарос травой, ивняком. И кажется всем чем-то таким, очень ненадежным. Вот, кстати, Джесси с отцом этим и занимаются: травой, ивняком. Траву заготавливают для скота. А из ивняка плетут корзины. Очень хорошие.

– Сами? Или берут рабочих?

– Нет, что вы. Ну то есть, рабочие у них есть. То есть был. Один, в смысле, рабочий. Тиббот…

– Юноша! Дорогой Дейл, позвольте вас прервать, – не выдержал системный Маркс. – Я вижу, у нас есть взаимное доверие. И разговор заходит далеко. Давайте далее придадим вашему рассказу более стройный вид. Для начала кроме имен ваших знакомых узнаем над-имена… черт, как это по-английски – фамилии всех героев. А потом вы подробней расскажете про остров.

– Про островок… Да, да. Хорошо. Значит, Лоуренс Редроуз. Гарри Бекинсейл. Он говорит, что его предки лорды, но я сомневаюсь. У меня мама тоже, знаете ли… Ой, нет, извините, про маму не надо. Отца Джессики звали Патрик Кэйси. А его рабочий, кузнец – Тиббот Кейн. Мистер Кэйси – гениальный инженер. Он создал чрезвычайно эффективные корзиноплетущие машины. Три штуки. Вручную только прутья заготавливались – работали он, Тиббот и Джесси. Но и тут мистер Кейси разработал прутьезаготовительные аппараты. И Тиббот месяц назад уже должен был начать работу по их изготовлению и сборке. Но тут произошел большой скандал. Я не знаю подробностей. Но как-то, когда Гарри и Лоу куда-то отошли, Джесси рассказала мне, что Тиббот в обход патента продавал инженерные секреты отца конкурентам. Поэтому мистер Кэйси выгнал его с работы, не выплатив последнего оклада.

– Это произошло зимой?

– Нет, я же сказал – уже сейчас, летом. Когда все началось, все разрушилось. Сначала уволили Тиббота. Они вообще едва не подрались. А кузнец, это знаете ли… Но потом стало еще хуже. Исчезла Джесси…

– Дейл, скажите, вам Джесси очень нравится?

– Конечно, – ответил юноша, не раздумывая. – Она всем нравится, она не может не нравится…

Карл заговорщицки посмотрел на Фридриха. Тот в ответ строго нахмурился, мол, нечего намекать на Лиззи: «Это моя персональная ирландка. И я в данном случае ее обсуждать не намерен». Тогда Карл вновь повернулся к их гостю:

– То есть Гарри и Лоу тоже были ею… очарованы?

– Не уверен, что Гарри может быть очарован кем-то, кроме шиллингов и пенсов, не говоря уж о фунтах. А вот Лоу – да. Он смотрел на Джессику совершенно по-особому. А она… Мне иногда казалось, что Джесси так же, по-особому смотрит на меня. А иногда, что на Лоуренса.

– А на Тиббота?

– На Тиббота? Нет! – Дейл рассмеялся.

– Молодой человек, боюсь, что вы еще недостаточно часто общались с женщинами, чтобы смеяться так сразу. Подумайте чуть дольше и тогда ответьте.

Молчание затянулось на минуту.

– Нет. Все равно нет. Я не замечал, чтобы Джесси засматривалась на Тиббота. Хотя, конечно, когда он работает в своей кузне, на него любой засмотрится. Но это иное.

– Когда случилось исчезновение Джесси и что было после этого?

– Мистер Кэйси был вне себя. Он сразу обратился в Скотланд-Ярд, но вы же знаете, там работают не очень быстро. Впрочем, Патрик явно о чем-то, если не обо всем, сам догадывался. Он все время повторял про себя: «Я должен… Я должен был это предвидеть». Да, сначала Тиббот, потом Джесси. А потом случилось еще более ужасное. Мне трудно это представить. И еще трудней говорить об этом… Ведь Лоу был отличным парнем. И как раз тогда он получил какое-то хорошее известие, наверное, от родственников. Он просто светился от радости. А тут вдруг…

Дейл опять замолчал. Его не стали торопить. Взяв себя в руки, юноша продолжил:

– Лоуренса убили. И подожгли его дом. Убили жестоко…

– Вы сами… видели?

– Нет мне в Скотланд-Ярде рассказывали. И показали зарисовки из дела. Он лежал в своей гостиной. Его не просто убили, а порезали ножом.

– Извините, но это важно. Лоу тыкали ножом, как штыком?

– Нет, совсем не так. Его резанули ножом вот здесь, – Дейл показал на верхнюю часть ноги, бедро, – резанули так, что на теле в этом месте осталась лишь… глубокая воронка.

– Печально. И что же было после? Если можно, сразу – всё с точными датами.

– Скотланд-Ярд допросил нас всех по очереди. А нашел наше… alibi безупречным. В ту ночь, с двадцать пятого на двадцать шестое июня Гарри сидел, не отлучаясь, в клубе покеристов. Это все подтвердили. Я, к счастью, ночевал не в студии, а в квартире у дядюшки Дика. Мы тем вечером ходили в театр. А мистер Кэйси всю ночь был на своем острове.

– Простите, но Тиббота он выгнал, дочь исчезла. Кто же может подтвердить, что он не отлучался с острова?

– В том-то и дело, что тут тоже много свидетелей. Недалеко от Чизуик-Эйот, на Чизуик-Молл есть пристань Лондонского Клуба гребцов. Согласитесь, что для тренировок интересней плавать вокруг острова, чем просто так. А двадцать восьмого июня, как мы помним, у нас была двадцать восьмая же годовщина Коронации Ее Величества Королевы Виктории. В этот день проходил турнир, гонка ее имени. Потому накануне гребцы тренировались всю ночь.

– Всю ночь? А почему ночью?

– О-о-о, вы не знаете? Это такая новая мода среди гребцов. Считается, что ночью лучше вырабатывается слаженность коллектива лодки.

– Но ведь в темноте можно напороться на что-то.

– Ну, во-первых, в конце июня ночи не такие темные, а во-вторых, в опасных местах… А это как раз Чизуик-Эйот с его мелями и зарослями. Клуб гребцов установил мощное освещение.

– Монастырские свечи? – усмехнулся Маркс.

– Нет, ну что вы! Прожектора с лампами накаливания – на электрической силе от текущей воды. Лодки сновали всю ночь, и мистер Кэйси, которого видели на островке, как поздно вечером двадцать пятого, так и рано утром двадцать шестого, никак не мог перебраться на Чизуик-Молл незамеченным.

– Ясно. Но на этом, как мы понимаем, неприятности не закончились?

– Увы… Сегодня у нас первое июля. А вчера случилось еще одно несчастье. Последнее… Дай бог, чтобы последнее. Сердце у меня разрывалось от боли… Я учусь в колледже с очень строгой дисциплиной. Там трудно говорить о дружбе. А здесь у меня появились настоящие друзья. Я был так счастлив. Я так хотел увидеть их перед поездкой в Австрию…

– Вы едете учиться в Австрию? – одновременно спросили Карл и Фридрих с плохо скрываемым возмущением («кому нужна эта затхлая империя»).

– Да. Должен был. Но теперь уже не уверен, что смогу поехать… Вчера у меня заболело сердце. Джесси, Лоу, Патрик, Тиббот… Да и Гарри тоже… Я пошел в Клуб гребцов, взял лодку. Не спортивную, не самоходную. А обычную, с веслами. И плавал вокруг нашего островка, вспоминая недавнюю идиллию. Но вдруг раздался какой-то хлопок, может быть, взрыв. И вскоре над строениями мистера Кэйси показался дым. Я со всех сил устремился туда. Уже через минуту был на месте. В мастерской Патрика, где работали корзиноплетущие машины, уже бушевал пожар. Строение начинало обрушиваться. Но я не мог оставаться на месте и забежал в открытую дверь. Мистер Кэйси лежал в лужице в крови. Я вытащил его из мастерской. Тотчас кровля мастерской окончательно обрушилась. Патрик был сильно ранен упавшей балкой с ее металлическими креплениями. Я начал рвать на нем одежду и перевязывать раны, пытаясь остановить кровь. Однако медицину в нашем колледже не преподают, и я чувствовал себя совершенно беспомощным. Буквально на моих глазах жизнь уходила из этого умного и сильного человека.

– Мистер Кэйси успел что-то сказать вам?

– Да. Он повторял две фразы: «Джесси… Джесси… Мать не простит» и «Островковый костер… островковый костер».

– Может, «островной костер»?

– Нет именно, островковый. В том смысле, что костер на островке, а не на острове. Я пошел в Скотланд-Ярд, рассказал, что и как было. Меня отпустили. Но уже сегодня, когда прогуливался у Паддингтонского вокзала, два инспектора остановили меня и попросили дать разъяснения еще раз. Я повторил все, ни в чем не противореча вчерашним показаниям. Ну, разве что, вспоминая какие-то новые подробности. Однако инспекторы сказали, что я лгу. Якобы, я, Лоуренс и Тиббот охмуряли Джессику. Но я, мол, был отвергнут сразу. И потому из ревности запытал и убил Лоуренса. А потом заподозрил Тиббота, Патрика и Джессику в каком-то хитром финеанском ирландском заговоре против меня. И убил мистера Кэйси. Они сказали, что это один «почерк» – сначала пытки и пожар в конце, то ли для заметания следов, то ли из-за пиромании, так обострившейся в Англии в последнее время. Но я сумел убежать.

– Как?

– Благодаря Метрополитену. К счастью, у него плохая вентиляция. Нужно было только добежать до станции. А там я затерялся в дыму подъехавшего вагона… И вот я у вас. Эти инспекторы говорили с такой уверенностью. Они посадят меня, а возможно, и казнят…

– Да, на буржуазный суд надежды мало, – изрек Энгельс.

– Ну что же, Дейл, – сказал Маркс. – Еще не все в вашем рассказе мне понятно, и отнюдь не все понравилось. Но раз уж вы здесь, то у нас с Фридрихом есть два выхода. Либо отдать вас на расправу суду и тем запятнать себя в глазах мирового революционного движения. Либо оставить здесь. Но тогда мы становимся сообщниками. А значит, уже сообща нужно доказывать вашу невиновность. Этим мы и займемся.

– А я? Что мне делать?

– Мы вас спрячем в одной надежной комнате. Но прежде еще несколько вопросов. Первый. Как относился Тиббот к вашей компании? Может, с кем-то дружил больше?

– Нет. Пожалуй, нет. Со всеми ровно. Он очень сильный и симпатичный. И жаль, что так с ним вышло. Ну, может быть, чуть чаще общался с Гарри, но не настолько, чтобы сказать, что дружил.

– Хорошо. Второй вопрос. Во внешности Джесси, в ее одежде, в поведении были какие-то детали, которые показались бы вам необычными, вызвали удивление?

– Какие детали! Она вся удивительная. Волосы, платье, лицо, руки… Да вот руки… На правой руке у нее были такие забавные кольца. На указательном пальце – золотое, на среднем – серебряное, а на безымянном – какого-то странного тусклого металла. Первые два кольца, красивые, витые, тонкой работы – а последнее грубое, совсем простое.

– Ага, интересно. Очень интересно! – воскликнул Маркс. – И последний вопрос. Гарри и Лоу, судя по фамилиям англичане. Как у них складывалось общение с ирландцами: мистером и мисс Кэйси, Тибботом. Тут были какие-то национальные предрассудки?

Лицо у гостя передернулось. Чувствовалось, что вопрос чрезвычайно неприятен для него. Однако он не мог на него не ответить.

– Как сказать… Нормальное было общение. Много смеялись, шутили. Говорили о разном. Но, как это бывает в Лондоне…

– Да-да-да…

– Понимаете, они вроде и не оскорбляли. Но иногда шутили довольно обидно. Оба, но особенно, Лоуренс. То есть, он не говорил впрямую, что ирландцы – деревенщина-пэдди, мик-придурки. Но так все время – на грани говорил. Получалось, что если обидишься, то вроде тем и подтвердишь, что ты тупая деревенщина: не понимаешь тонкого английского юмора. А смолчишь – вроде как, с этой шуткой соглашаешься. Неприятно. Но при старших, в смысле, при Патрике таких шуток у него никогда не было[24].

– Что ж, мистер Рухтра, мы многое поняли. И сейчас поедем на место, чтобы узнать то, что еще неясно. А вас попросим проехать в ту комнату, о которой я уже говорил.

– Проехать? Это далеко? Может, пройти…

– Нет-нет, именно проехать. Не обессудьте.

Маркс нажал рычаг, едва заметный, поскольку примыкал к столу. Пол под Дейлом, что сидел на стуле, пружинисто ушел вниз. И через мгновение этот квадрат пола вместе со стулом и гостем мягко приземлился где-то в подвале. А его место занял другой такой же квадрат паркета, выдвинутый специальным механизмом.

– Что ж, – сказал Энгельс. – С новосельем. Заодно и работу всей конструкции проверили… Что будем делать – поедем на место пожаров? Или нет… ты в последнее время что-то начал лениться в таких случаях.

– О, нет, милый Фри, только не в этом деле. Тут очень интересно. И, думаю, развязка будет яркой. Ты-то как полагаешь?

– Совершенно с тобой согласен… Однако собирайся. По дороге поговорим…

* * *

Через полчаса Карл и Фридрих были на Чизуик-Молл, напротив островка Чизуик-Эйот. Унылое пожарище, обуглившиеся головешки. Люди обходили дом Лоуренса стороной. Вероятно, тут все знали о его страшной кончине и не хотели соприкасаться с памятью о ней. Впрочем, на двух джентльменов в цилиндрах, бродящих вокруг золы, никто особого внимания не обращал: пусть копаются в обгоревшем мусоре, кому нужно по работе.

Маркс и Энгельс обошли все пожарище. Перетряхнули, очищая от золы и пепла, множество предметов. Но вот остановились на том месте, где когда-то располагалась гостиная.

– Ну, что, Фри, тебя ничего здесь не удивляет.

– Особо нет. Возможно, только эти весы. Их место на кухне, а не в гостиной. Но с другой стороны, мало ли что может быть в комнате молодого холостого мужчины. Мало ли что и для кого он мог тут развешивать.

– Да-да-да, – задумчиво прогундосил Карл. – А посмотри, как странно обгорела чаша весов, просто цвет изменила.

– Так ведь пожар. Мало ли что могло упасть на нее сверху и расплавиться.

– Да. А вот, смотри, на другой чаше даже гирька сохранилась.

– Действительно. Ну и что?

– Маркировка обгорела. Но если попробовать на вес, то это… Как думаешь, что за гиря?

Фридрих несколько раз подбросил гирьку на руке.

– Что тут думать? Фунт веса – самая распространенная гиря в Лондоне, да и во всем мире. Какая разница?

– Огромная. Я убедился в своих подозрениях. И, кажется, уже все знаю. А ты?

– И я все знаю.

Маркс уставился на друга с некоторой обидой:

– Как ты можешь все знать, если ничего не понимаешь с гирей?

– Зато я понимаю в другом, в чем ты, Мавр, не разбираешься.

– Допустим. И что мы должны сейчас делать?

– Понаблюдать за строениями семейства Кэйси на Чизуик-Эйот.

– Правильно. Доставай свою подзорку, мне нужно посмотреть, что там на острове.

– На островке.

– Да какая разница?

– Огромная.

– Фрицци, не пересмешничай, давай скорее трубу.

Тут Энгельс не стал спорить. Он знал, что когда Маркс входит в раж, то становится по-детски эгоистичным и капризным.

Карл жадно смотрел в трубу, будто глотал бульон после большого голода.

– Да-да-да. Он там!

– Разумеется. Этого и следовало ожидать.

И снова Карл посмотрел на друга с некоторой обидой, будто тот отбирает его любимую игрушку. Ведь он все понял, все разгадал, а оказывается, что кто-то кроме него тоже что-то понял и что-то разгадал. Или друг Фрицци всего лишь подшучивает, издевается?

– Ну, и куда же, милый Фри, нам теперь нужно идти?

– Вон туда, к тому ивняку на берегу Темзы. Правда, я не уверен, что там есть то, что нам нужно, однако шансы пятьдесят на пятьдесят.

Тут Маркс окончательно удостоверился, что его друг действительно кое-что понимает, и они молча направились к ивняку. Тот был огорожен забором со строгой надписью «Частная собственность». Трудно было придумать надпись, которая бы больше раздразнила двух коммунистов. Оба довольно ловко перелезли через забор, почти не изорвав брюк. И вошли в заросли ивняка. В них скрывался маленький деревянный помост, миниатюрная пристань.

– Очевидно, где-то тут должен быть какой-то приводной механизм.

– Да-да-да, ищи рычаг!

Найти рычаг оказалось не так просто. Он был выкован в виде усохшего ствола ивового дерева. Фридрих дернул за железку и два деревянных прямоугольника в помосте откинулись вниз, обнажив вход. Энгельс первым заглянул в дыру:

– Да! Нам повезло – он здесь!

– На одного, на двоих?

– Скорее, на одного. Но если потесниться, то оба влезем.

Под помостом скрывался миниатюрный подводный корабль с механическим двигателем на ножной тяге. Фридрих сразу сел на педали а-ля bicycle, а Карл тем временем плотно закрыл люк и приготовился к исполнению более сложных и ответственных обязанностей штурмана. Впрочем, вскоре оказалось, что с его места рулить неудобно, поскольку мини-корабль рассчитан на одного человека. И рулить должен тот же, кто работает на педалях.

– Глупая машина! – буркнул Карл, отдавая руль Фридриху.

В передней и задней части подводного мини-корабля было много стеклянных частей, что давало хороший обзор для маневрирования. Энгельс, заключив, что Маркс может обидеться, решил с ним посоветоваться:

– Мавр, как думаешь, где тут лучше пристать к берегу?

– Думаю, лучше взять чуть правее, да, вон туда, в заросли, чтобы этот негодяй нас не увидел.

Не зная, где тут тайная пристань, они уткнулись прямо в берег. Потому, выбравшись из подводного корабля, пришлось прыгать в воду. И тут же перебежками, прячась за кусты и деревья, направились к двору семейства Кэйси.

Выгорела не только мастерская, но и дом. В останках строений копошился какой-то человек, закутанный шарфом и в кепке, натянутой на самые брови. Он вытаскивал металлические детали, конструкции, узлы. Внимательно сортировал их и раскладывал: налево аккуратно клал то, что пригодится; направо – залихватски выбрасывал ненужное.

Мужчина так увлекся работой, что не заметил подошедших. Однако, учитывая, какие мощные железки находятся у него под рукой, все равно приходилось быть осторожным. Друзья достали свои дежурные револьверы. Заговорил Энгельс. В подобных случаях он всегда делал это, поскольку не имел акцента:

– Руки вверх! Спокойно бросьте железо на землю. Повернитесь к нам лицом. И все время держите руки так, чтобы мы видели ваши ладони.

Мужчина вздрогнул от неожиданности, бросил детали. И повернулся к ним.

– Хорошо. А теперь, будьте любезны, опустите шарф на шею. И снимите кепку.

Мужчина исполнил и это приказание. Он был молод, ветер с реки шевелил его густые темные волосы. И тут наступило время Маркса произнести его любимую в подобных ситуациях фразу:

– Мистер Бекинсейл, я полагаю.

Молодой человек понурил голову…

* * *

Вечером всех женщин отправили в театр. Но перед тем они, разумеется, накрыли скромный немецкий постфайв-о’клок: баварское печенье, берлинские «ушки» и специально в честь гостя, который теперь уж точно сможет поехать на учебу в Австрию, – венский штрудель. Конечно, пиво было бы лучше. Но женщины грозились поднять настоящий мятеж, сопротивляясь этому. Поэтому пришлось ограничиться чаем.

Поначалу солировал Маркс:

– Ну что, Дейл, вам не было неуютно или страшно, в нашей гостевой комнате?

– Нет, что вы. Благодарю вас. Мисс Демут очень приветлива. И через специальное окошко периодически передавала мне все, что нужно.

Юный гость говорил внешне очень спокойно. Но чувствовалось, что спокойствие это дается непросто, пребывание в замкнутом помещении оставило неизгладимое впечатление. Как говорится – «на всю жизнь».

– Я рад, что вы нас понимаете. Борьба за справедливость предполагает некоторые дополнительные и особые меры безопасности. Итак, начнем с самого начала.

Маркс посмотрел на стопки листов рукописи «Капитала», разбросанные на столе, решительно сдвинул все в сторону и уселся на их место.

– Безусловно, для ирландца у вас слишком необычная фамилия. И все же мелкие детали вашего рассказа – обостренная реакция на «пэдди», интонация, с которой вы сказали «настоящий англичанин», кое-что другое – все это очень быстро показало, что вы именно ирландец. Хотя и живущий, судя по всему, где-то в Шотландии. Из других мелких упоминаний, оговорок о колледже мне показалось, что вы учитесь у католиков, скорее всего – иезуитов. Это так, в дополнение к ирландской теме…

Теперь по поводу обвинений, выдвинутых в ваш адрес инспекторами Скотланд-Ярда. Конечно, это все невероятная бюрократическая чушь, на обсуждение которой даже не хочется тратить время. А вот на что стоит тратить время. На то, чему нас учит диалектика, материализм! На установление самых важных, сущностных связей – групповых, межличностных, причинно-следственных. При этом идти то от общего к частному, то от частного к общему. В описанной вами компании я увидел две тесных, системных связи. Первая и главная: Лоу и Джесси. Да, увы… Вам нужно признать: прекрасная ирландка любит не вас, а вашего соперника англичанина. Но Джессика исчезла. Подозревать можно что угодно. Однако Лоу, который к ней явно неравнодушен, после этого «светился от счастья». О чем это может говорить? Только об одном! Исчезновение Джесси – часть их общего плана, который должен завершиться, скорее всего, одним – венчанием.

Энгельс иронично хмыкнул. Маркс поспешил объяснить:

– Не обращайте внимания на эту реакцию моего друга. Она относится не к сути изложения, а к его восприятию института брака как разновидности проституции… Но вернемся к нашей частной истории. Если Лоу знает, где Джесси, если Лоу готовится к браку с ней. И Лоу вскоре погибает, то… Логично предположить, что в этом замешан оскорбленный, уничтоженный бегством дочери отец. Однако у него алиби. Которое легко опрокидывается фактом наличия подводного мини-корабля, что сегодня в эпоху революции пара и газа уже не такая редкость. Думаю, Патрик связан с ирландскими националистами, фениями. И судя по появлению у них подобной техники, в ближайшее время можно ожидать террористических атак на Лондон… Да и бог с ним, сейчас не об этом. В подводном корабле, пока мой друг Фридрих крутил педали, я занимался делом. Все обыскал и нашел вот эту телеграмму: «Устала от пэдди-истерики. Продала два кольца. Прощай». Дата получения – двадцать пятое июня. После этого предательства – семейного, родового, племенного – мистер Кэйси пошел на убийство Лоу. Почему он был так уверен в вине того?.. Я сначала сомневался, моя догадка казалась мне слишком сумасшедшей. Но одна находка на пепелище окончательно убедила меня в моей же правоте. И вы, молодой человек, мне тоже помогли, вспомнив о Гамлете. Мы в Лондоне – Шекспир здесь всегда к месту. Это было, как блеск молнии, как открытие мною прибавочной стоимости! – Карл бросил быстрый взгляд на бюстик Зевса, всегда стоявший у него на столе, и продолжил: – Вы сказали, что Лоу с вырезанным из бедра куском мяса лежал в гостиной. И там же, в обгорелых останках гостиной мы нашли весы. На одной их чаше стояла фунтовая гиря, а другая чаша металла была затемнена какой-то обгоревшей субстанцией. Какой? Может быть, человеческим мясом и кровью? Вспомним шекспировского Шейлока из «Венецианского купца»:

К нотариусу вы со мной пойдите
И напишите вексель; в виде шутки, –
Когда вы не уплатите мне точно
В такой-то день и там-то суммы долга
Указанной, – назначим неустойку:
Фунт вашего прекраснейшего мяса,
Чтоб выбрать мог часть тела я любую
И мясо вырезать, где пожелаю.

Ровно фунт! Несчастный Патрик Кэйси просто свихнулся на почве «Венецианского купца». И не мудрено: судите сами, сколько совпадений. У Шекспира Джессика, дочь презираемого напыщенными венецианцами еврея сбегает с Лоренцо. У нас Джессика, дочь осмеиваемого напыщенными англичанами ирландца сбегает с Лоуренсом. У Шекспира друг еврея Шейлока – еврей Тубал. У нас друг ирландца Патрика – ирландец Тиббот.

Дейл ойкнул, побледнев.

– Постойте. Это же имя из Библии. Там есть Тубал-Каин. И он кузнец. Как у нас Тиббот.

– Да? А я и подзабыл. Но это прекрасно ложится в мои рассуждения. «Тиббот-Каин», такое симпатичное имя наверняка всплывает в воспаленном мозгу Кэйси, когда он ищет – и находит – сравнения с «Венецианским купцом». Шейлок – Патрик, даже имена не так далеки.

– Шерлок, – пролепетал Дейл, побледнев еще больше.

– Что?

– Я вспомнил. Только что вспомнил, когда вы сказали. Раньше просто повода не было. Полное имя отца Джессики – Патрик Шерлок Кэйси.

– Вот как? Тогда безумие Кэйси еще проще объяснить. Шерлок – старое доброе ирландское имя, так похоже на еврейское Шейлок… По сути, все Шейлоки – это Шерлоки, которые сильно картавят, – Маркс громоподобно расхохотался.

Энгельс посмотрел на него с некоторым осуждением. Он никогда не любил шуток такого толка и уровня. Маркс запнулся и продолжил.

– Да с таким совпадением имен и фактов странно было бы не сойти с ума. И еще объяснение насчет стона Кэйси: «Джесси… Джесси… Мать не простит». Вот эта телеграмма, – Карл потряс бумажкой в воздухе, правда, на этот раз молнии не вылетели, – все объясняет. Очевидно, денег после побега Джессике не хватало, и она продала золотое и серебряное кольца, оставшиеся ей от матери. И здесь ведь тоже пересечение с «Венецианским купцом». Помните, там женихи Порции должны были угадать, какой ларец выбрать, чтобы стать ее мужем: золотой, серебряный или свинцовый. Золотой и серебряный – неправильные ответы. Нужно было выбрать самый дешевый – свинцовый. Вот и наша Джессика оставила себе только свинцовое кольцо (причем на пальце, предназначенном для свадебной церемонии – безымянном). Очень вероятно, что это была их общая с отцом игра – в «Венецианского купца»… Ну и осталось только рассказать о Гарри и Тибботе. Они оба игроки, только Тиббот, продав через Гарри несколько секретов, усовестился. А Гарри не постеснялся прийти, чтобы копаться в поисках уникальных конструкций на пепелище. Вот, собственно, и все. Все разъяснения получены.

– Нет, не все, – вступил в беседу Фридрих. – Мавр, а как ты объяснишь слова «островковый костер», которые кричал Кэйси за минуту до смерти? Странные возгласы, даже для безумного.

– Брось ты, Фрицци. Это уже мелочи.

– Нет, Мавр, это не мелочи. Это тоже важно. И я к разгадке пришел с этой стороны. Карл, сколько раз я говорил, чтобы ты лучше выучил английский, лондонский диалект. Чтобы ты знал устойчивые выражения. Пока мы живем здесь, а это, боюсь, уже навсегда, часто наша безопасность и безопасность окружающих зависит от этого.

Маркс отмалчивался. Смотрел на бюст Зевса, будто это его не касается.

– Наш юный друг живет в Шотландии. Там речной островок, пойму называют holme. Поэтому Дейл и посчитал, что кричат «островковый костер». Но это не так, это не правильно. Мистер Кэйси, столько лет живущий на Темзе, употребил бы в таком случае другое слово – ait. Речные островки здесь называют только и именно так! Но что же кричал Патрик Шерлок Кэйси перед смертью? Он кричал: Holmes's Bonfire, а не Holme's bonfire. И это совсем другое дело. «Костер Холмса» – это устойчивое выражение. В тысяча шестьсот шестьдесят шестом году английский адмирал Роберт Холмс во время очередной англо-голландской войны сжег не только военные корабли противника, не только торговые, но и целый город Вест-Терсхеллинг. Между нами говоря, он не собирался этого делать. Но погода была сухая. Противопожарные меры – ни к черту. И все выгорело. Но поскольку потери у адмирала были минимальные, двенадцать человек, а у противника огромные, то эту историю в Англии поначалу принялись воспевать. Однако через две недели вспыхнул страшный пожар в Лондоне и тоже с большими жертвами. Тут уж голландцы воспряли, посчитав, что это божья кара. А англичане поутихли. Да и все поутихли, поскольку год стоял страшный для людей, отравленных религиозным опиумом – оканчивающийся на три шестерки. Вот теперь все становится ясно до конца. После убийства и пожара на Чизуик-Молл совесть Патрика была не чиста. И вот когда на его острове из топки одной из его прекрасных паровых машин вылетела искра, он, возможно, сам не стал ее тушить. Поскольку посчитал это возмездием, подобным тому, что свершилось два века назад. Если он мерил себя и окружающих с Шейлоком и Тибалом-Каином, то и месть «костра Холмса» должна была ему показаться нормальным воздаянием. Теперь, думаю, действительно все.

Опять повисла пауза.

Но Маркс не мог допустить, чтобы последнее слово осталось не за ним.

– Нет, мой милый Фри, еще не все. Возможно, у нашего молодого друга есть вопросы.

– А что вы сделали с Гарри? Сдали в Скотланд-Ярд?

– Нет, что ты, мы же не полицейские ищейки. Конечно, если бы он совершил страшное преступление, убийство, то, может, и сдали бы. А так просто поговорили с ним. И отпустили.

Карл, однако, не стал говорить, что в процессе их разговора Гарри Бекинсейл признал свою вину настолько, что согласился вступить в Международное Товарищество рабочих и оказывать ему особую помощь при особой необходимости. Даже какие-то бумаги при этом подписал.

– Понятно. А почему тогда вас самих не забрал Скотланд-Ярд?

– Потому что мы расписали инспекторам полную картину событий, позволили сделать нотариально заверенную копию с этой вот телеграммы. А также отдали им подводный корабль, который они конфисковали в пользу своей замечательной организации.

Фридрих, в свою очередь, не стал говорить, что они с Мавром нашли на острове еще один точно такой же миниатюрный подводный корабль. И уж его до прибытия Скотланд-Ярда никому отдавать не стали, а надежно перепрятали для нужд мирового рабочего класса.

Но в любом случае, снова нехорошо получалось – что последнее слово опять за Энгельсом. Маркс прокашлялся и вновь заговорил:

– И вообще, дорогой Дейл Чухтра…

– Рухтра!

– Не важно. Я вижу, что у вас большое будущее. И если уж решили играть в конспирацию, то продумывайте ее получше. Только полный идиот, но не мы с Энгельсом, может поверить в фамилию Рухтра. Понятно же, что эта «фамилия» – оборотка имени Артур[25]. Соответственно ваше «имя» Дейл, на самом деле, скрывает вашу настоящую фамилию. Думаю, это, скорее всего, старая добрая ирландская фамилия Дойл. Ведь так, Артур Дойл?

– Конан… – пролепетал покрасневший юноша, просто чтобы хоть что-то сказать.

– Как?

– Конан-Дойл. Артур Игнатиус Конан-Дойл.

– Вот так лучше. И из всего, что случилось, извлеките уроки!

– Какие?

– Разумеется, прежде всего, классовые. Думаю, из вас мог бы выйти настоящий коммунист. И неплохой революционный публицист. Вы хорошо рассказываете. Когда не стесняетесь. Надеюсь, отцы-иезуиты не успели до дна отравить ваши мозги христианским спиритизмом?

Артур неопределенно пожал плечами.

– Хорошо, посмотрим, – продолжил Маркс. – Уверен, из вас будет толк. И вот эта история для вас – вечный неразменный шиллинг… Фри, я правильно употребил это устойчивое выражение? – Энгельс кивнул головой, Маркс продолжил: – Будьте любопытны, смотрите вокруг, анализируйте. И не забывайте писать об осмысленном. В конце концов, журналистика, беллетристика тоже достойное дело. Вспомните, скажем, Гейне… Хотя нет, у вас, скорее, получится нечто в духе Эжена Сю. Да, наша история – это же идеальный шаблон для конвейеризации сюжета. Только без «Союза справедливых». Лучше приплетите сюда что-нибудь ирландское, ну там «Союз рыжих», что-то еще, я не знаю… А так, да… Два достойных умных человека, борющихся за справедливость. Помогают всем, кто приходит, а лучше прибегает к ним за помощью. Хотя, пожалуй, – Маркс посмотрел на друга с сомнением. – Пожалуй, не надо, чтобы в новеллах оба расследователя были равно умными. Это будет мешать. Одного сделайте поглупее. А тот, что поумнее, должен быть с каким-то запоминающимся именем.

– Патрик Кэйси?

– Нет, слишком просто. Нужно резче, острее. Шейлок Кэйси. – Маркс посмотрел на Энгельса, решил, что и о его части расследования нужно вспомнить. – Или лучше Шейлок Холмс.

– Карл, мне кажется в таких случаях не надо еврейского имени. Хватит уже Сю и Дизраэли с их вселенскими заговорами.

– Ты думаешь? Ну хорошо, пусть будет Шерлок Холмс. А второе имя, для идиота, должно быть совершенно банальным. Ну, это ты сам хорошо придумаешь.

– Да. А вот вы еще говорили: логика, диалектика, от общего к частному, от частного к общему?

– Ага, индукция, дедукция, – подхватил Энгельс, – это очень важно. Я как раз сейчас начал «Диалектику природы». Как там, только ж вчера писал… А! «Индукция и дедукция связаны между собой столь же необходимым образом, как синтез и анализ. Вместо того чтобы односторонне превозносить одну из них до небес за счет другой, надо стараться применять каждую на своем месте, а этого можно добиться лишь в том случае, если не упускать из виду их связь между собой, их взаимное дополнение друг друга». Понимаете? Не возноси дедукцию за счет индукции, и наоборот.

Артур кивнул.

– Спасибо вам. Я пойду.

Энгельс с трудом сдерживался, чтобы не узнать, не спросить, от кого Артур, а может, и все семейство Дойлов узнало о них с Марксом, о «Союзе справедливых» – уж не от конспираторши ли Лиззи Бёрнс? Но решил все же не спрашивать.

– Артур, если хотите, я выйду – вызову и оплачу вам самодвижушийся кеб.

– Нет, спасибо. Вы же тут на углу Бейкер-стрит. И до станции Метрополитена совсем близко.

– Да! – веско сказал Маркс. И, как всегда, был прав.

* * *

Даже не знаю, нужно ли говорить, что напоследок молодой Артур Конан-Дойл все-таки умудрился немного испортить впечатление, сказав, уже выйдя за дверь:

– Господа, я действительно очень вам благодарен. Но все же, мне кажется, не стоит так уж отбрасывать мистику, спиритизм. Признаться, свой первый рассказ я думаю назвать «Привидение замка». Да и вам ведь, признайтесь, это не чуждо. Не зря же ваше лучшее произведение начинается со слов: «Привидение бродит по Европе. Привидение коммунизма…»

## Дарья Зарубина. К Элизе

> Голубые океаны,
> Реки, полные твоей любви,
> Я запомню навеки,
> Ты обожала цветы.

> В. Бутусов «К Элоизе»

Букет фиалок в высоком стакане. Короткие стебельки едва достают до воды. Но герр Миллер не видит, как они тянутся к жизни. Он просто приносит свежие цветы, плеснув в стакан из кувшина для умывания – почти не глядя. Ставит на комод рядом с маленькой желтой фотографической карточкой. Снимок переломлен с угла, и оттого белое пышное перо страуса на шляпке дамы выглядит обвисшим. Но она не знает, что выглядит смешно – томно смотрит вполоборота на фотографа, чуть опустив пушистые ресницы. Линии ее носа, щек и бровей так изящны и тонки, посадка головы так горделива, что трудно поверить – она была когда-то живой женщиной: танцевала, готовила, любила фиалки. Разве могло живое чувство не оставить следа на этой гладкой и прозрачной как фарфор коже? Складочка улыбки, морщинка раздумья, тень печали – даже на фиалках, купленных пару часов назад в Ковент-Гарден, жизнь оставила больше шрамов и следов, чем на челе фрау Миллер.

Цветы подержатся день или два, а потом никнут, касаясь лепестками краешка шляпки и страусиного пера. Прощальный поцелуй длится недолго. Герр Миллер выбрасывает увядший букет, выплескивает за окно воду из стакана, наливает новую и, почти не глядя, ставит на свой алтарь свежие цветы.

Его жена всегда любила фиалки.

Герр Миллер целует край фото, стараясь не касаться заломленного края, словно боится растревожить едва закрывшуюся рану. И все равно морщится, как от боли, когда ставит портрет на место, открывает крышку круглой шкатулки и поворачивает ключ.

Маленькая балеринка делает неторопливый оборот, такая же томная и изящная, как покойная фрау Миллер. В шкатулке пощелкивают, раскручиваясь, пружины, поскрипывают шестеренки – этот звук не в силах заглушить даже навязчивая мелодия шкатулки. Она словно твердит: «Элоиза, слышишь этот звук? ты слышишь стук? ты слышишь скрип? Элоиза, просто сделай шаг. Ключ поверни и стань живой».

– Ну же, Элоиза, держи крепче. Проклятье, ты снова уронила кофейник! – Замер ключ, опустилась крышка на притихшую балеринку, но навязчивая мелодия все звучит в голове. Может, из-за нее так дрожат руки Элоизы, а может, прав мастер Миллер и просто еще недостаточно хорошо отлажен сустав.

– Аллес гут, – печально говорит мастер Миллер, вновь разбирая правую руку, раскладывая на столе детали. Элоиза сидит на стуле, скромно положив на колени левую. Нельзя заказывать фарфоровые накладки на ладонь и предплечье, пока не отлажено запястье, во всяком случае, так сказал мастер.

Ханс Миллер, лучший механик на всем белом свете. Когда что-то не получается, он бывает раздражительным и грубым, однажды он даже расколол Элоизе совсем новое лицо, бросив стальной масленкой для суставов. Не нарочно, случайно. А потом он заказал новое фарфоровое личико, лучше прежнего, совсем как у фрау Миллер, и долго стоял, глядя в глаза Элоизе, и гладил фарфор кончиками пальцев. Ей даже показалось, что она почувствовала…

– Мастер, – Элоиза ловит каждое движение его бровей: стоит хозяину чуть нахмуриться – и она замолчит, лишь бы не раздражать его. Уж очень ей нравится новое личико. Но мастер не хмурится, наоборот, сегодня он, несмотря ни на что, очень весел. И Элоиза решается продолжить: – Мастер, иногда мне кажется, я что-то чувствую… Как будто тепло.

Ханс усмехается:

– И должно быть тепло. Ведь в тебе столько горячего пара. Ты горяча, моя дорогая, и мы покажем этим холодным англичанам, что значит настоящее тепло. Люди состоят из крови, мышц и костей. Сломай крошечную косточку – шейный позвонок, и перестаешь быть живым. Моя жена танцевала как богиня, она была во всех газетах Мюнхена, но одно падение – и о ней забыли, напечатав лишь коротенький некролог. Но ты, моя Элоиза, сделана иначе. Только огонь, вода и медные трубы. Да, медные трубы. Ты прочна, прекрасна, и ты все исправишь. Элоиза Миллер снова будет во всех газетах. Механическая Элоиза Миллер! Но что я предъявлю снобам из Королевского научного общества и журналистам, если ты не можешь удержать кофейник?


Слова мастера казались сердитыми, но глаза лучились радостью и нежностью. Элоиза очень хотела, но не могла улыбнуться ему в ответ, не могла даже захлопать в ладоши от радости – ее левая кисть лежала разобранная на столе. Поэтому Элоиза Миллер просто хлопнула несколько раз правой ладонью по колену, скрытому голубым платьем, – «снобы из Королевского научного общества» скоро придут к ним, чтобы посмотреть на Механическую девушку, иначе отчего хозяин так счастлив. Уж если мастер не расстраивается, что она все еще не может сама налить гостям кофе, значит, он уверен, что даже такая несовершенная, Элоиза обеспечит своему творцу внимание «всех газет».

Эти «газеты» и «снобы» пугали Элоизу. От них зависело счастье мастера. Именно понравившись этим незнакомым существам, Элоиза должна была все исправить: оживить фрау Миллер, вернуть мастера в Германию, сделать его богатым и добрым. Тогда Элоизе не придется бояться за фарфоровые накладки на ладонях. Даже если она расколет одни, мастер легко купит ей новые.

– Одна газетенка согласилась написать о тебе, дорогая! Это, конечно, далеко не «Таймс», но нам с тобой сейчас необходима любая пресса.

– Газета?! Здесь будет настоящая газета?! – Элоиза почувствовала, как бросился в голову горячий пар, как сильнее заходили в груди поршни, как завертелись шестерни. – Я не сумею! Как я узнаю настоящую газету? Как она выглядит?

Голос Элоизы все еще оставался ровным и монотонным, поэтому мастеру даже не пришло в голову, как она взволнована. Он ничего не заметил бы, даже если бы Элоиза призналась ему, что уже не первый раз наблюдает это странное состояние машины, когда котлы за грудными пластинами начинают сами по себе работать интенсивнее, все суставы требуют действия, хотя она не получала команд и должна находиться в относительном покое. Он ведь не замечал уже несколько дней по утрам, что, когда целует портрет покойной жены и открывает шкатулку с балериной, у Элоизы начинает подтекать смазка в левом глазу. «Только смазка, – уговаривала себя Элоиза, – или конденсат накапливается в сводах лицевой накладки и стекает по носовому стыку. Это не признак неполадки, не стоит огорчать мастера по мелочам…» Но сейчас эти мелочи могли помешать Элоизе «все исправить». А если котлы опять сойдут с ума, когда придет «газета»?

Интересно, что это за существо, мужчина оно или женщина. Если мужчина – котлы определенно могут стать проблемой. Все мужчины, что приходили к мастеру – и мясник (требовать денег), и портной (снимать мерки для нового платья, для «снобов»), и даже другой мастер, лучший изготовитель фарфоровых лиц – все как-то странно и очень внимательно смотрели на ее котлы. Элоиза много отдала бы за то, чтобы они были поменьше, но для того, чтобы дать ей нужную силу и подвижность суставов, необходимо много пара, и мастеру пришлось существенно расширить ей грудь, чтобы вместить котлы подходящей мощности. А что если это чудовище, «газета», тоже примется смотреть на ее котлы? Пар точно бросится в голову и конденсат может хлынуть из глаз настоящим потоком. Тогда она совершенно точно не понравится никому и не сможет все исправить.

А если газета окажется женщиной? Что делать тогда? Женщин Элоиза видела лишь дважды – не считая стоящей на полочке карточки фрау Миллер. Раз в месяц приходила квартирная хозяйка миссис Смайт и ругалась из-за платы и беспорядка. Мастер всегда гордился своей аккуратностью и способностью уберечь механизмы от пыли и каждый раз предлагал миссис Смайт провести по любому из столов и шкафов, чтобы проверить, есть ли на них хоть пылинка. От этого хозяйка бранилась еще сильней, в запальчивости крича, что медный и стальной хлам куда опаснее обычной пыли. «Пыль никогда не отрежет тебе ногу». Подумав, Элоиза признала ее правоту – ей не составило бы труда отрезать ногу миссис Смайт, вздумай хозяин отдать такой приказ, но он молчал, багровея от гнева, и Элоиза почти слышала, как закипают его котлы, хоть мастер много раз повторял ей, что люди устроены иначе.

Другая женщина заходила лишь однажды. Грязная девушка в коротком коричневом пальто. Она долго озиралась, когда вошла в комнату, прижимала к себе корзинку с фиалками и другими цветами, названия которых Элоиза не знала.

– Проходите, мисс, мы же с вами уже уговорились.

– Не, кэптен, когда мы сговаривамшись, вы не сказали бедной девушке, куда ее приведете. Я не такая, кэптен, я как есть честная девушка, и всеми этими штуками не согласная до лица дотрогаться.

Элоиза замерла, стараясь не двигать даже глазами, боясь спугнуть гостью. Девушка еще не различила ее за портьерой, отделявшей рабочую зону комнаты от гостиной.

– Я уже говорил вам, мисс, что нет ничего страшного. Мне нужен гипсовый слепок вашего лица, по которому потом будет изготовлена форма для отливки фарфора.

– Вы чего ж это, кэптен, хочете с меня куклу делать? Все на мое лицо станут пялиться? За какие-то полшиллинга? Я честная девушка, вы не можете так сказать, что я нечестная. Купите фиалки и я пойду…

Она прижала к себе корзинку с цветами, словно мастер Ханс мог отобрать у нее товар, не заплатив.

– Тогда шиллинг, мисс! – Мастер пытался успокоить ее, но выходило только хуже. Девушка испуганно пятилась к двери. – Целый шиллинг за то, чтобы сделать слепок вашего лица.

И в этот момент цветочница увидела фрау Миллер. Она остановилась, пораженно уставившись на карточку, прижала руку в щеке.

– Откуда у вас это, кэптен? Никогда я не бывала в такой шикарной шляпе. Как это вы сумели, чтобы я в нарядном платье у вас на карточке сделана?

Цветочница была так перепугана, что Элоиза не сомневалась – сейчас она точно убежит, даже если мастер пообещает ей два шиллинга. Но хозяин как всегда оказался умнее.

– Это моя жена. Она умерла шесть лет назад. У меня, так случилось, остался лишь один ее портрет. Я сделал механическую куклу в память о ней, но ее лицо раскололось… случайно. А на следующий день в Ковент-Гарден я увидел девушку, которая продала мне фиалки. Я сразу заметил, как вы похожи на мою жену, даже под всей этой грязью…

– Это что же это вы, мистер, говорите, что я грязная? Ничего я не грязная, я вчера умывалась! За какие причины вы мне оскорбления делаете?

– Я не оскорбляю, а предлагаю шиллинг за помощь в завершении моей работы. Я очень любил ее, мисс. Когда она умерла, мне будто вынули сердце.

Мастер говорил горячо и искренне. Именно в тот день Элоиза почувствовала первые неполадки в левом котле. Руки сами собой сжались и разжались, так что она едва не выдала себя.

Цветочница остановилась, внимательно вглядываясь в портрет.

– Она красивая была, ваша жена, вся модная. И что ли взаправду я на нее похожая?

Элоиза ждала, что мастер исправит девушку, но он только кивнул и отвернулся к окну.

– Ну ладно, – снисходительно объявила цветочница. – Я делать слепок согласная. Что ли сами делать станете?

– Я послал за…

Мастер не успел договорить – в двери постучался уже знакомый мастер по фарфору и они все втроем ушли, оставив Элоизу наедине с портретом фрау Миллер. Элоиза выбралась из-за занавески и, остановившись возле портрета, произнесла, старательно копируя голос и интонацию:

– Я согласная, кэптен. Я бедная девушка, честная девушка… Купите фиалки.

У этой грязной и крикливой молодой женщины было лицо фрау Миллер, а у фрау Миллер была любовь мастера. Как же Элоизе хотелось иметь и то и другое.

– Купите фиалки, кэптен…

Она хотела повторить еще раз, но из-под круглой крышки раздалось тихое «ззынь» пружины, что заставляла танцевать изящную балеринку. Повинуясь приказу, Элоиза открыла крышку и повернула ключ, навязчивая мелодия снова вернула ее к реальности. Скоро будет новое фарфоровое личико. Чудесное, совсем как у фрау Миллер. Но если мастер услышит хоть одну интонацию цветочницы в голосе Элоизы, он наверняка рассердится. Сумеет ли она сохранить лицо, если мастер снова швырнет в нее масленкой или запасным суставом?

Мастер спроектировал ее женщиной, значит, когда придет «газета», она должна вести себя как женщина – но как? Должна она ругаться или бояться? Надо ли ей говорить с ошибками, или можно общаться грамотно, как мужчины. И как все-таки быть с проклятыми котлами, если «газета» окажется мистером, а не мисс?

– Не уверен, но, скорее всего, это будет джентльмен или, как ты сказала, «мистер». Дознаться бы еще, дорогая, откуда ты взяла это гадкое слово. Но не газета, а журналист. Повтори!

– Журналист, – монотонно скопировала голос хозяина Элоиза. Он улыбнулся, найдя это забавным. – А газета – его жена?

Мастер расхохотался, так что тщательно причесанные каштановые волосы упали ему на глаза. Он поправил прическу, закрепил волосы кожаным шнурком и подошел к этажерке:

– Вот это газета, дорогая!

Он бросил на колени Элоизе несколько желтоватых листков, покрытых буквами, но едва она подняла руку, чтобы перелистнуть страницу, вырвал у нее газету и бросил обратно на этажерку.

– Можно, я прочту это?

– Не стоит, дорогая, – с преувеличенным спокойствием ответил он.

– Почему?

– Пусть лучше мир узнает о тебе из газет, чем ты о нем. На самом деле, мир не таков, как написано в «Таймс» или «Дэйли Телеграф». И когда все узнают о тебе, дорогая, у наших ног будет этот мир, и ты его увидишь. Мы покажем тебя в лучших университетах, лекториях, перед самыми блестящими умами, которые способны оценить каждый твой сустав, каждую медную трубочку… Зачем читать про всю эту грязь? Достаточно того, что мне приходится окунаться в нее каждый день, уходя от тебя. О, Элоиза, иногда мне так жаль, что я не механический человек, как ты, что мне нужна еда. Будь мы одинаковы, поверь, я не покинул бы этой комнаты и десятка раз за эти пять лет, что живу в Лондоне.

Глаза мастера странно блеснули, он ожесточенно потер их пальцами, прогоняя недостойный мужчины блеск. Элоиза невольно подалась вперед, толком не зная, чего же требуют от нее сошедшие с ума шестеренки внутри. Она почти готова была обнять его оставшейся рукой, но конденсат хлынул в глаза, и Элоиза отвернулась, дожидаясь, пока влага стечет на плечо по фарфоровым щекам.

– Прости, дорогая, это все твое лицо. Твое прекрасное лицо и мое глупое сердце, которое никак не желает признать, что ты умерла. Что тебя больше нет и не будет никогда, и самое большее, что я могу – это разговаривать с куклой, запершись в убогой английской квартирке, потому что все за ее пределами напоминает о тебе. Мюнхен так тревожил мою память, что я бросил все и уехал в Кельн, но и там все напоминало о нашем счастье, потому что ты танцевала там однажды. Ты танцевала в стольких городах, что мне пришлось покинуть материк, но даже здесь о тебе напоминает солнце, в те короткие часы, что выбирается из облаков и тумана. О тебе твердит каждая фиалка, что продают цветочницы на всех углах, и даже цветочница с твоим лицом – разве это не укор мне, что я тебя потерял?

Элоиза зажмурилась, но конденсат все тек и тек, не желая иссякнуть. Она боялась тереть глаза, ведь стальные руки могли поцарапать фарфоровое личико. Личико цветочницы и фрау Миллер. Она слышала, как мастер опустился на колени перед портретом жены.

– Прости-прости-прости, родная! Прости, что продолжаю жить, но кто-то должен напомнить им о тебе, заставить всех, кто сумел забыть, навсегда заучить твое имя, вписать его в учебники по истории и механике. Я должен уйти сейчас, совсем не осталось еды, а этого хлыща-репортера надо будет чем-то угостить, чтобы дал мне глянуть на свою писанину перед публикацией.

Мастер вскочил, нервно зашагал по комнате, отыскивая шляпу. Элоиза встала и подала ее, кротко опустив глаза.

– Закрой дверь, Элоиза, и убери детали по местам. Ах да, рука.

Он присел на край стула, поманил к себе. Элоиза опустилась рядом, стараясь не выдать своих неполадок. Мастер закрепил сустав и временные накладки, чтобы не были видны металлические части, и, не говоря ни слова, оделся и вышел.

Элоиза опустилась на пол, проклятый конденсат все тек и тек, затуманивая линзы. Элоиза не знала, чего ей больше хочется: чтобы мастер вернулся поскорей и можно было рассказать ему о неполадках и попросить о помощи, или чтобы он не возвращался никогда, если один вид механической Элоизы причиняет ему столько боли. Он никогда не остановится, добиваясь максимального сходства – Элоиза была уверена в этом, как в том, что завтра включится под звуки музыкальной шкатулки с балериной. Но она знала и то, что чем больше будет походить на фрау Миллер, тем больнее будет мастеру.

«Ззынь» – подсказала пружинка в шкатулке. Всего один портрет, одна пожелтевшая старая карточка на комоде рядом с этажеркой, на верхней полке которой рядом с газетами так неудачно стоит большая бутылка с растворителем. «Ззынь» – разобьется бутылочное стекло и не с кем будет мастеру сравнивать свою Элоизу.

– Я не могу. Не было приказа, – ответила она шкатулке, но невольно посмотрела на большую бутыль изумрудного стекла.

> Цвет моей младости… Будь то фиалка и он бы на нее наступил, – как покорно умерла бы она под его стопой!.. Больше мне ничего не надо!

> Шиллер. «Коварство и любовь» (перевод Н. Любимова).

Она подошла и повернула ключ. Балерина медленно качнула изящной ножкой, и на мгновение Элоизе показалось, что фрау Миллер усмехнулась с фотографической карточки.

«Элоиза, ты могла бы взять… и разорвать… ее лицо. Как он однажды расколол твое. И без нее… он будет твой», – закружилась мелодия, написанная когда-то для всех Элиз и музыкальных шкатулок. Сотни шестеренок внутри Элоизы заставили ее протянуть руку и коснуться карточки. Тепло бросилось вверх по медным трубам, заклокотали в груди сошедшие с ума котлы. Балеринка дернулась, когда Элоиза сжала фотографию, заставляя надменное томное личико фрау Миллер морщиться от боли.

– Больше ты не будешь мучить его! – крикнула она голосом чумазой цветочницы, не зная других эмоций, кроме подслушанных. – Даже если он вернется и, увидев, что я сделала, разберет свою бедную Элоизу на трубки и шестерни, ты больше не будешь причинять ему боль!

Элоиза разорвала карточку и торжествующе подняла руки, словно показывая умолкшей шкатулке, замершей балеринке и бутыли темного стекла, поблескивающей на этажерке, на что она способна ради мастера.

Но тут обрывки полетели на пол, потому что Элоиза забыла о своем маленьком подвиге, с ужасом уставившись на руки. На свои… нефарфоровые руки.

Она несколько раз провела пальцами, но не нащупала ни одного шва, не отыскала даже намека на стык керамических накладок. Но главное – она чувствовала: чувствовали пальцы, чувствовали ладони, предплечья, щеки, шея, все, чего она касалась своими живыми пальцами. Она вся была живой. Элоиза даже уколола себя в бедро циркулем – и вскрикнула от боли.

Она испуганно прислушалась к звукам внутри своего тела, и с облегчением выдохнула – они были теми же: шуршали шестерни в животе, ритмично постукивал левый котел, он с самого начала был с небольшим дефектом, но работал исправно и мастер не спешил его менять.

Не могла Элоиза Миллер стать живой. Вот так, внезапно. Она же Механическая девушка, которая все исправит…

«Ты исправила! – рассмеялась собственному страху Элоиза. – Ты живая! Живая Элоиза Миллер! Даже лучше, чем на карточке!»

Элоиза подскочила к зеркалу, больно ударившись щиколоткой о ножку стола, и закружилась, глядя в отражение. Она была совсем как фрау Миллер, немножечко моложе и бледнее, чем на фотографии, но все равно невероятно похожа.

– Подождите, сейчас я ее подготовлю, – раздался за дверью голос мастера.

Он влетел, встрепанный и возбужденный, даже не взглянув на Элоизу, сбросил пальто и сел к столу. Скомандовал:

– Давай руку, Элоиза! Я договорился с миссис Смайт, чтобы она приняла этого репортера в гостиной. Старая брюзга мечтает увидеть свое имя в газетах, так что расстарается. А я пока смогу подтянуть твой сустав, чтобы ты не облила нашего гостя кофе, когда будешь подавать.

– Я не оболью. – Элоиза сама удивилась тому, как мелодично прозвучал ее голос.

– Все будет хорошо, мастер, – продолжила она, тщательно копируя свой прежний механический тон.

– Живей, Элоиза! – раздраженно прикрикнул хозяин. Она протянула руку, напряженно наблюдая за его лицом.

Мастер вывернул ей запястье, ища стык, чтобы поддеть и снять пластину. Сердито крутанул в другую сторону, поднял взгляд. И тут в его глазах появилось удивление, постепенно сменявшееся каким-то странным огнем.

– Это… чудо, – прошептала Элоиза, забыв поменять голос. – Я… все исправила. У вас снова есть… живая Элоиза Миллер. Я пока не умею так танцевать, как она, но я быстро учусь… Вы же знаете, как я быстро учусь…

Она лепетала еще что-то, водя пальцами по его высоким скулам, вискам с серебряными нитями седины, целуя руки, которыми он лихорадочно ощупывал ее суставы, бесцеремонно обнажая плечи и грудь.

– В это трудно поверить, но это я… Элоиза. Я живая. Живая, мастер!

Она не ожидала удара, поэтому даже не пыталась заслониться. Пощечина оставила пылающий след на щеке, Элоиза не удержалась на ногах и упала.

– Живая? – Мастер пылал гневом. – А зачем ты мне… живая?!

Он выплюнул последнее слово с таким отвращением, что Элоиза поспешно поднялась и попятилась к двери.

– Таких живых я могу достать в каждом закоулке по четыре пенса. Отмыть, попользовать час-другой и выгнать обратно на панель. Хотя… едва ли они захотят мыться. То, что твоя мордашка еще чистенькая – это ненадолго. Помнишь девчонку, что приходила сюда с корзинкой фиалок… Стоп. Это ты, мисс? Куда ты дела мою Механическую девушку, голодранка? Кто заплатил тебе, чтобы ты разыграла здесь это… чудо? Откуда ты узнала обо всем? Я никому не говорил, разве что проклятый кукольник, что делал ей лицо, разболтал тебе…

– Это я, мастер, – попыталась успокоить его Элоиза. – Вы меня сделали. Каждое утро вы заводите шкатулку, а однажды рассердились и разбили мне лицо масленкой… Я все та же, просто теперь… живая!

– Четыре пенса, шлюха! Вот твоя цена. Думаешь, этому репортеришке, да любому из газетчиков будет интересна четырехпенсовая девка, пусть отмытая и наряженная в более-менее приличное платье. Я обещал им механическую девушку, а что теперь покажу? Как я прославлю имя моей Элоизы, если с тобой случилось это… проклятое чудо?

Он, словно в поисках поддержки и совета, бросил взгляд на комод и застыл на мгновение, увидев под ним на полу обрывки фотографии.

– Что ты наделала, проклятая тварь?! Что ты наделала! Элоиза… Моя Элоиза… Родная…

Он принялся собирать обрывки, что-то бормоча, и Элоиза начала медленно двигаться к двери. Она никогда раньше даже не помышляла о том, чтобы убежать, даже просто выйти за дверь в коридор или на улицу, но сейчас чувствовала – как только мастер поднимет последний обрывок, ей конец. Он был как напряженная струна, готовая лопнуть в любой момент, как перекалившийся котел за секунду до взрыва. И Элоиза испугалась, до дрожи, до холодного пота – испугалась, как пугаются живые четырехпенсовые девки, и осторожно двинулась в сторону двери.

– Стой! – взревел мастер, выпуская из пальцев кусочки картона. Он схватил со стола отвертку и шагнул к Элоизе, которой осталось лишь одно – заслониться руками, продолжая увещевать своего творца.

– Ты убила меня, Элоиза! Ты! Ты одна была моей надеждой эти годы, и что ты сделала? Ты не нашла ничего лучше, чем стать живой?! Ты не хотела? Вот как? Я утешу тебя, дорогая, это ненадолго!

Он замахнулся отверткой, целясь в грудь. Элоиза прижалась спиной к двери, понимая, что совсем скоро все закончится, и надеясь, что будет не больно. Раньше, когда она была механической, она не чувствовала отвертки, когда мастер проверял что-нибудь у нее внутри, подтягивал соединения, может, и сейчас ничего не почувствует. Просто умрет, как умирают фиалки в стакане. А потом мастер соберет другую Элоизу, как только накопит денег на подходящие котлы. Жаль, лицо стало живым – придется заказывать новое, хорошо хоть, слепок мастер забрал и сохранил, не придется снова платить цветочнице из Ковент-Гарден.

«Четыре пенса, – мелькнуло в голове. – Куклой я стоила доро…»

Дверь за спиной внезапно отворилась, и Элоиза буквально упала спиной на руки молодому человеку в франтоватом желтом костюме крупной клетки и рыжих ботинках, на один из которых Элоиза нечаянно наступила.

– Ни у кого нет столько времени, мистер Миллер, а мое время, представьте, недешево, – он выпалил свои гневные слова, едва ли не брезгливо отпихивая от себя перепуганную девушку, и в этот момент удар отвертки, предназначенный Элоизе, швырнул его назад. Репортер охнул и повалился навзничь, нелепо взмахнув руками. В ужасе отшатнувшись от рыжих штиблет своей нечаянной жертвы, Ханс Миллер прикрыл рот кулаком, в котором все еще сжимал отвертку. Налетев на этажерку, он едва не своротил ее с места. Бутыль зеленого стекла покачнулась и полетела вниз, разбившись об угол комода. Брызнула янтарем смазка.

– Я могу все исправить, – зашептала Элоиза, бросаясь на колени перед раненым. Голова молодого человека запрокинулась на ступени лестницы, шляпа ускакала вниз, замерла возле стойки для тростей. – Давайте перенесем его на постель. Я сумею починить, если только детали…

– Какие детали, тупица?! Ты убила его! Ты убила меня и его! Слышишь, ты убила! – Хозяин склонился к Элоизе, которая протягивала ему руку, ожидая помощи, и вложил в ее ладонь отвертку.

– Ты убила его, потому что он был твоим любовником, а потом покончила с собою… – Он принялся валить с полок банки и бутыли, которые разбивались о пол, забрызгав платье Элоизы и клетчатые брюки гостя. Тот застонал, когда Миллер грубо схватил его за ноги и втащил в комнату.

– Думаешь, тебе удалось обмануть меня, девка? Не знаю, кто подослал тебя со всем этим бредом про чудо, но я не поверил ни единому слову. Кто-то украл мою Механическую девушку, и я дознаюсь, кто. Только ты об этом не узнаешь, убийца!

Он трясущимися руками вытащил из кармана коробку спичек. Пальцы не слушались, он ломал одну спичку за другой, но все чиркал и чиркал, отступая к двери, хотя пальцы девушки цеплялись за полы его пиджака. Не желая, чтобы она испортила его одежду, Миллер вырвал у нее отвертку и по привычке сунул в карман.

– Это же я, ваша Элоиза Миллер! – растерянно твердила девушка.

– Элоиза Миллер умерла. Ее больше нет. Я держал ее на руках, а она не отвечала мне больше. Она сломала себе шею. У моей Элоизы была такая прекрасная шейка. Она просто упала… И умерла. Ты мертва, Элоиза Миллер. Кто спросит с меня за твою смерть сейчас?

Спички начали загораться, но он продолжал поджигать и бросать их в глубь комнаты за спину Элоизе, не замечая, что пламя уже разгорелось и лижет занавески и стены. И только когда девушка вскрикнула в ужасе и бросилась к двери, он выскользнул за створку и повернул ключ, лишая своих жертв единственного шанса на спасение.

Напрасно Элоиза колотила в дверь, напрасно умоляла выпустить ее и позволить помочь бедняге-репортеру. Все было тщетно.

Она распахнула пиджак на груди молодого человека, осмотрела рану, из которой текла бурая смазка. Ремонта было не так много – судя по свисту, с которым выходил воздух из груди, отвертка пробила одну из трубок, подающих пар на правый плечевой сустав. Элоиза бросилась к ящику уже наполовину объятого огнем стола и вытащила несколько трубок разного диаметра. Распахнула рубашку и провела резцом, расширяя рану, но под брызнувшей смазкой не обнаружилось ни медных трубок, ни шестеренок. Тело молодого человека было наполнено красным и горячим, и рана в его груди плюнула смазку прямо в лицо Элоизе.

– Не могу починить, – словно извиняясь, пробормотала она, зажимая ладонями рану. – Не знаю, как. Простите…

– Пистолет, – прохрипел юноша, пальцы правой руки дернулись и замерли. Элоиза сунула руку в карман пиджака и действительно нащупала небольшой пистолет дамской модели. «Ремингтон 95 Дабл Дерринджер». Такой же, бывало, обещал подарить ей мастер, когда она «будет во всех газетах», чтобы могла защитить себя от слишком навязчивых любителей механики. Она поднялась, пытаясь сквозь дым, щипавший глаза, прицелиться в дверной замок, словно в последнюю соломинку вцепившись в пистолет. Это было свое, знакомое, механическое, стальное, неживое… Живое оказалось слишком страшным и сложным.

Едва успев увернуться от падающей этажерки, которая с гадким хрустом накрыла лежащего на полу юношу, Элоиза выстрелила и, выставив вперед плечо, приготовилась ударить в дверь, как тихое «ззынь» донеслось до нее из-за груды горящих досок.

Девушка пришла в себя лишь в переулке в двух кварталах от квартиры механика Миллера. С обжигающим руку «Дерринджером» в правой руке и перепачканной музыкальной шкатулкой в левой. За домами слышались свистки полисменов, крики и звон ведер.

> Элиза: Я ничего бы не страшилась, когда бы все могли смотреть на вас глазами моей души: ведь я-то нахожу в вас столько оправданий всему, что делаю для вас!

> Ж.-Б. Мольер. «Скупой» (перевод Н. Немчиновой)

Какая-то женщина отпрянула, едва не налетев на Элоизу, и поспешила дальше, бормоча: «Постыдилась бы, страмница, в таком наряде белым днем разгуливать, бесстыдница, девка». Элоиза быстро оглядела себя, стараясь понять, что подозрительного в ее облике. Красную смазку со щеки она оттерла. Да, она была грязна, вся в копоти и саже, но такова же была и женщина, обругавшая ее. Поношенному пальто и шляпке явно требовалась щетка. Шляпка! Элоиза выскочила из дома простоволосой. Не хватало еще, чтобы ее приняли за ту… четырехпенсовую. У нее, конечно, есть пистолет, и она стреляла только один раз. Но желающих сэкономить четыре пенса может оказаться больше, чем осталось пуль в ее «Дерринджере». Раньше она легко переломила бы любому из них руку или ребро, но теперь, став живой, принуждена привыкать действовать как живые.

Она сжала в руке пистолет и поспешила за женщиной, которая как раз собралась свернуть в переулок.

– Мне нужна ваша шляпка, мадам, – проговорила она тоном, каким миссис Смайт обычно сообщала мастеру, что пришло время оплачивать квартиру.

Женщина охнула, поспешно отдала грабительнице свою матросскую шляпку из черной соломки и даже приоткрыла рот, готовясь завопить, как только два зрачка «Дерринджера» перестанут разглядывать ряд мелких пуговиц на ее горле. Элоиза приколола шляпку, приказала женщине отвернуться к стене и нырнула в переулок.

О том, чтобы вернуться на квартиру, не могло быть и речи – никто, даже миссис Смайт, не знали о ней. Знал лишь фарфоровых дел мастер, адреса которого Элоиза не помнила, да еще мясник, которого, в общем, можно было отыскать – ему задолжала, по словам мастера, вся округа. Но вспомнив, как этот краснолицый толстяк смотрел на ее котлы, Элоиза решила, что разыскивать не стоит.

К тому же, мастер, верно, уже пришел в себя и бегает по всему городу, полагая, что кто-то украл его Механическую девушку, заменив ее цветочницей из Ковент-Гарден. Ведь им так и не удалось объясниться из-за бедного юноши, что сгорел вместе с квартирой. Будь у Элоизы еще пара минут, она непременно растолковала бы мастеру, что к чему. Его гнев уже начал утихать и разгорелся только из-за проклятой карточки фрау Миллер. Но Элоиза была уверена, что будь у нее еще совсем немного времени, мастер понял бы, что произошло чудо, о котором он так долго просил. А то, что умер тот молодой человек из газеты – это была просто ужасная случайность. Такая же несправедливость судьбы, как гибель фрау Миллер.

«Он будет меня искать, – сказала сама себе Элоиза. – Он тревожится обо мне. Думает, что меня украли. Я должна найти его первая. Если мастер Ханс решил, что цветочница в сговоре с похитителями, то он придет спрашивать о ней в надежде отыскать меня. Значит, я должна найти цветочницу».

Проблема состояла в том, что Элоиза не представляла себе, что такое Ковент-Гарден. Лондон всегда был лишь смутным образом, который она рисовала себе по рассказам хозяина. Она знала, что есть мальчишки, у которых можно купить газеты, и в эти газеты все мечтают попасть, что есть автомобили – по рождению такая же родня ей, как и люди. Есть небо, здесь, в Англии, вечно занавешенное тучами, и туман, от которого мастер то и дело приходил в бешенство.

Но сейчас над Лондоном сияло солнце, и город уже был для Элоизы немного «не Лондоном». Страшным чужаком, слишком приветливым, ласковым и шумным, чтобы не быть опасным. Как большая музыкальная шкатулка, город лежал и ждал, пока она повернет ключ – выйдет из тихого проулка, где затаилась, чтобы собраться с мыслями, слушая далекий скрежет его пружин, шипение котлов и шорох шестерней, заставляющих его пребывать в вечном движении.

Выдохнув, Элоиза спрятала в рукав пистолет, положила в карман коробочку с балеринкой и пошла вперед, туда, откуда доносился шум.

Музыкальная шкатулка Лондона распахнулась перед ней, обрушив на девушку тысячу звуков.

– Эй, чего уставилась? Живей…

– Такси! Такси!

– Давай за два…

– Биржевые новости!

– Пошел! Куда ты прешь?

– Такси! Сюда!

– Полпенса, сэр! Берите, сэр!

– Калеке дайте закурить. Я, кэптен, не бродяга…

– Вор! Держи!

– Прошу прощенья, мэм…

– Такси!!!

Автомобиль проехал так близко, что Элоиза отшатнулась, налетев на чумазого мальчишку-газетчика.

– А ты какого дьявола тут ошиваешься? – усмехаясь, вполголоса спросил он, и тут же пронзительным фальцетом выкрикнул: – Свежий номер! «Таймс»! «Дэйли Телеграф»! «Стандард»! – и добавил тихо: – Куда дела корзинку, Элиза? Завтра матери за комнату не заплатишь, она тебя сгонит, поняла. Сегодня как раз грозилась.

– Ты знаешь… меня? А как меня зовут? – Элоиза мысленно обругала себя за непредусмотрительность. Конечно, Ковент-Гарден где-то рядом. Мастер не стал бы далеко ходить за фиалками – он боялся оставлять Элоизу одну надолго, а бедняки всегда знают друг друга. Мастер называл это «естественным уличным отбором».

– Еще едва за полдень, а ты уже где-то хватила, мать, – расхохотался мальчишка, показывая крупные, желтые от табака зубы. – Мамка тебя по головке не погладит, когда скажу, что ты вместо торгования пьяная шатаешься. Учти, Элиза Дулитл, нигде ты такую комнату не найдешь.

Элоиза с трудом удержалась, чтобы не поправить мальчишку. Мастер заставлял всех при себе говорить правильно. Кроме цветочницы – уж очень ему нужно было ее лицо.

– А…у… – Элоиза постаралась максимально точно скопировать манеру речи мисс Дулитл, пока газетчик не догадался, что обознался. – Слушай, ты… не задирай нос, мистер. Лучше отведи меня домой. За комнату я завсегда плачу. Я честная девушка, это все знают. Просто свезло мне, а потом не свезло. Купил у меня один мистер всю корзину вместе с цветами, а потом другой – по голове тяпнул да денежки и тю-тю. Отлежаться бы чуток, а потом снова… Только голову крутит, не дойду. Как богатая стану, как есть не забуду, если поможешь.

– Богатая станешь, – фыркнул мальчишка брезгливо, но все же взял Элоизу под локоть, с виду вроде и грубовато, а все же бережно. – Ограбишь, что ли, кого? Посмотри на себя, соплёй перешибешь. Тоже мне, богачка сыскалась. На фиялках, что ли, забогатеешь?

Они шли дворами, удаляясь от шумных улиц, и маленький газетчик все бурчал, что из-за нее, Элизы, потеряет минимум двадцать пенсов, и за то мать его непременно прибьет, и Элизу прибьет, как узнает, что та деньги не уберегла, но это ничего удивительного, потому что все Дулитлы непутевые… Элоиза молча опиралась на его руку и слушала. Это не составляло труда: она запоминала не только что, но и как говорит мальчишка. А изъяснялся он очень похоже на цветочницу, тянул гласные, словно зажимая их то в горле, то перед самыми зубами, а концы слов коверкал так, словно они задолжали ему каждое по десятипенсовику.

Из-за угла донесся топот тяжелых ботинок и брань: женщина поносила, на чем свет стоит, какого-то бродягу. Мальчишка остановился, приметно струхнув, и стряхнул руку Элоизы со своего предплечья.

– Все, дальше сама. Мне ни к чему под раздачу мамке попадаться. Да и газеты без меня сами не продадутся. Идти-то всего… Уж не настолько тебя приложили, чтобы самой не дошлепать.

Он рванул по проулку обратно к площади, на ходу крикнув:

– Как богачка станешь, на такси меня покатаешь?

Элоиза кивнула, пытаясь улыбнуться. Она выглянула из-за угла и успела заметить только край застиранного, но некогда довольно модного полосатого платья, явно несколько раз перешитого. Она двинулась следом, пытаясь не отстать и придумать более-менее подходящее объяснение тому, что забыла дорогу в свою комнату и имя хозяйки.

– А, мисс Дулитл, – раздалось над ухом так внезапно, что Элоиза подпрыгнула от неожиданности и невольно отреагировала точно так, как должна была, чередой нечленораздельных звуков, какими большей частью и изъяснялась цветочница Элиза.

– А… э… у… Добрый день.

– Добрый день, миссис Фрис, – поправила ее женщина, явно готовясь к склоке. – Не такой уж и добрый, видно, раз ты притащилась сюда днем, а не толкаешься со своей корзинкой среди ковент-гарденской публики. А кто заплатит мне за квартиру, если ты не станешь зарабатывать?

– Я честная девушка! – взвизгнула Элоиза, уже обретя самообладание, и скопировала смешную горделивую позу цветочницы. – Не имеете правов подозрения делать, что я не заплачу.

– А я вот сгоню тебя с квартиры, Элиза, и подозрениев не надо, – взвилась миссис Фрис. – И на квартире гадюшник вот устроила, ступить стыдно, грязь какая. Не в канаве живешь!

– Где это гадюшник? Не имеете правов так говорить! – плачущим голосом запричитала Элоиза. Образ мнимой цветочницы давался с каждой фразой все легче, язык и губы легко перестроились под ее странную манеру речи.

– А вот и имею, я тебе пальцем ткну, негодница! – и миссис Фрис, распахнув дверь так, что та ударила в стену, подхватила юбку и понеслась вверх по лестнице. Своим ключом открыла дверь и ткнула грозным перстом в полутьму каморки.

Комнатка Элизы Дулитл была размерами не больше шкафа. В ней едва помещалась узенькая кровать, небрежно накрытая выцветшим одеялом, стул с наполовину отломившейся спинкой и комод в три ящика, который, по-видимому, служил Элизе и столом. В самом углу чернела газовая плитка, на которой стояла медная чашка, а в ней – прокопченный чайник. На полу и правда было полно пыли, она серыми облаками заколыхалась под кроватью, когда хозяйка шагнула в дверь.

– Вот, и не стыдно с наглой твоей рожей? Почти задаром ведь живешь, а метлы не трогаешь. Не гоню только из того, что матушку твою я знала. Хорошая была женщина.

«Как же, станет кто за эту конуру больше платить, чем вы с меня дерете», – подсказал Элоизе внутренний голос, которому, видно, по вкусу пришлась роль цветочницы, но она не послушалась – только смотрела на колыхание комков пыли. Да чувствовала, как от стыда горят щеки.

– То-то же, – видя ее жалкое состояние, смягчилась миссис Фрис. – Прибери и вечером о деньгах поговорим. Ты сейчас опять на рынок?

Элоиза кивнула, мечтая только о том, чтобы хозяйка ушла и можно было навести порядок. Ей уже неслыханно повезло отыскать жилище цветочницы. Самым логичным будет не тащиться в неведомый Ковент-Гарден, а просто посидеть и подождать, пока Элиза Дулитл вернется. За это время можно будет придумать подходящую историю, что объяснит их удивительное сходство, а еще – немного прибраться. Привычная к немецкому порядку в мастерской Миллера, Элоиза не могла понять, как можно сохранить ясность мысли, не структурировав окружающих вещей.

Скарба у мисс Дулитл оказалось немного, да и комната, как выяснилось, из-за мебели казалась больше, чем была. За комодом нашелся жутковатый веник, а в нижнем ящике – одежная щетка. Элоиза умудрилась за пару часов привести в порядок каморку, себя и кое-какую одежду Элизы, которая висела на гвозде над изножьем кровати. Налив воды в тазик, она умылась ледяной водой, и не отыскав того, чем можно было бы промокнуть лицо, не испачкав его снова, просто села на стул, сложив руки на коленях и вслушиваясь в голоса на улице.

Опустились сумерки. Газ в рожке горел едва-едва – хозяйка экономила, зная, что едва ли ее жильцы станут читать или шить в такой час. Элоиза сидела неподвижно, прислушиваясь к звукам собственного тела – оно требовало еды и отдыха, гудела голова, в животе двигались с шумом какие-то жидкости. От осознания того, что теперь она даже не знает, из чего собрана, становилось страшно. Что если бы мастер ударил ее сегодня, как того журналиста – сумел бы потом отремонтировать? А сама она сумела бы? Как вообще люди исправляют свои тела, если совершенно нельзя подобраться к самой машине, не повредив покрытия?

У мастера были книги, все их Элоиза перечитала и запомнила очень хорошо. Но большей частью они касались механики, физики, химии. Встречались и книги о людях, но отчего-то в них было больше разговоров, чем информации о том, как эти существа устроены.

К сожалению, в комнатке мисс Дулитл не оказалось ни книг, ни газет. Только пара вырезанных из какой-то обертки букетиков, да рекламный листок цветочного магазина.

– Элиза, что мимо идешь? Договорились ведь, что вечером явишься с деньгами? – голос миссис Фрис со двора заставил Элоизу прислушаться. Видимо, возвращалась домой хозяйка комнаты.

– Дайте хоть корзинку поставлю. Потом и зайду. Целый день на ногах, не евшая, – отозвался знакомый голос.

– Мистер Дулитл опять приходил, занял полшиллинга и сказал, что ты отдашь. Вот как придешь за комнату платить, захвати и долг.

– Какой долг?! Что за долг?! Целых полшиллинга, проклятый пьяница, занял! Не знаю ничего, что там старик мой у вас выклянчил! Не стану я платить! Он напьется с ваших денег, а я девушка честная, работаю целый день, не то что всякие там, а потом эта женщина еще и придет ко мне кулаками разбираться, на чьи денежки папаша пьет.

– Честная, куда уж, – фыркнула миссис Фрис. – Опять джентельмен тебя спрашивал. Видать фиялками ты его приманила, не иначе, раз такая честная.

– Который джентельмен? Давно ли был? – голос Элизы стал встревоженным. Она, видимо, не на шутку перепугалась, что упустила возможность легко подзаработать. Хозяйка заговорила тише, да еще принялись ругаться жильцы в соседней комнате, так что слышно было лишь ворчливый тон.

«А вдруг это мастер приходил спрашивать обо мне, – вспыхнула в голове радостная мысль. – Он был совсем рядом, а я, увлекшись уборкой, пропустила!»

Досадуя на себя, Элоиза торопливо сбежала по лестнице и спряталась у двери, дожидаясь, пока хозяйка пройдет в свою комнату. Выбежала из дома и заметалась, пытаясь определить, куда делась цветочница.

– Эй, стойте, кэптен! Стойте, это я, Элиза! – раздался в соседнем дворе голос цветочницы. Элоиза бросилась туда, стараясь не наступать на мусор и объедки. Не хватало еще поскользнуться и сломать себе что-нибудь из того, что она не сумеет самостоятельно починить.

Заплутав в переулках, Элоиза в отчаянии металась по дворам, пытаясь отыскать цветочницу и джентльмена, которого она окликнула. Элоизу сводила с ума мысль, что мастер, возможно, совсем рядом и ищет ее, а она бегает по загаженным задворкам города, не в силах разобраться в сплетеньи улочек, перегороженных заборами в самых неожиданных местах. «Мое поведение нелогично, – сказала сама себе Элоиза, заставляя разгоряченное погоней и дрожащее от страха тело остановиться. – Я должна искать не его, а девушку. Она ведь, наверное, догнала мастера, если больше не слышно ее голоса». Элоиза остановилась, прислушалась и изо всех сил крикнула:

– Мисс Дулитл!

За углом раздались какие-то странные звуки. Торопливые шаги, слишком тяжелые, чтобы быть женскими. Элоиза побежала туда, но обогнув стену, обнаружила очередной невесть кем воткнутый забор из гнилых досок. Понимая, что в поисках пути в соседний дворик она снова заблудится, Элоиза огляделась, проверяя, не смотрит ли кто. И, подобрав юбки почти до середины бедра, со всей силы ударила ногой по гнилым доскам. С третьего удара одна из них переломилась. Избавившись от нее, Элоизе удалось ухватиться получше и выломать вторую. Жаль было пачкать платье, протискиваясь через получившийся проход, но иного выхода не было. Возможно, на той стороне ее ждал мастер Ханс, напуганный и измученный ее отсутствием не меньше нее самой.

Элоиза выбралась на незнакомую улочку, грязную и темную, узкую настолько, что крыши домов почти соприкасались скатами над ее головой. Улица была пуста.

Справа из-за груды мусора, такой же, как и те, что попадались повсюду, послышался сдавленный стон. Элоиза, пытаясь не поскользнуться на объедках, обогнула кучу хлама и ахнула. Элиза Дулитл, девушка, подарившая Элоизе ее лицо, лежала навзничь на земле, и на ее плече на стареньком коричневом пальто расплывалось бурое пятно.

– Убёг… Спугнули… Зарезал… – Она застонала, открывая глаза. – Я мертвая, да? Миссис Фрис сказывала, что когда помрет кто, себя как будто с высоты видит. Значит, я уже мертвая, а ты привидение…

Элоиза, проклиная несовершенство и слабость живого тела, быстро осмотрела рану и осторожно взвалила мисс Дулитл на плечо, но та, превозмогая боль, все продолжала болтать.

– Вот если ты – мой призрак, ты же можешь… отомстить. Я хорошая девушка. А он меня ударил, резать хотел, душегубец проклятый. Вот стану являться к нему ночью и выть, то-то он тогда тюфяк обмочит…

– Тихо, – прикрикнула на раненую Элоиза. – Вдруг тот человек еще здесь.

Она нашарила в потайном кармане пистолет и, озираясь и прислушиваясь к каждому шороху, двинулась прочь другой дорогой. Постанывающая при каждом шаге, мисс Дулитл бранилась и подсказывала дорогу, недоумевая, как может ее собственный призрак так плохо знать район, в котором она выросла. Но кровь текла и текла из раны, пропитывая платье Элоизы, цветочница потеряла сознание и повисла на плече тряпичной куклой, предоставив спасительнице выбираться самой.

> Многие хотели у нее купить цветы, но она отвечала, что они непродажные, и смотрела то в ту, то в другую сторону.

> Н.М. Карамзин «Бедная Лиза»

В комнату удалось пробраться тихо. Уложив мисс Дулитл на кровать, перевязав ее рану полосами ткани от нижней юбки и укутав несчастную девушку одеялом, Элоиза порылась в ее карманах и отыскала деньги. Не зная толком, сколько нужно отдать хозяйке, она просто завернула их в платок и, завязав его, спустилась вниз. По счастью, комнату миссис Фрис искать не пришлось – она сама вышла ей навстречу, взлохмаченная и грозная. Видно, ругалась с кем-то из жильцов.

– Вот, – Элоиза надеялась, что денег хватит, и хозяйка не отправится в ее комнату проверять, все ли убрано. – За отца потом. Нету сейчас.

Порастерявшая запал в другой склоке, хозяйка только махнула рукой: иди, мол – выхватила платок и затворила дверь перед лицом жилички.

Когда Элоиза вернулась, раненой было худо. Девушка казалась такой горячей, словно у нее в груди лопнул котел и горячий пар наполнил ее всю, но не мог вырваться через кожу. По лицу мисс ручьями тек конденсат. Элоиза оторвала еще несколько кусков от нижней юбки, смочила водой и умыла девушке лицо. Бедолага бредила о какой-то украденной зеленой шляпе, ругалась с кем-то, а потом жалостливо просила не убивать ее или принималась умолять не посылать за лекарем, потому что на лекаря у нее нет ни пенса. Всё в счет квартиры.

Элоиза понимала, что девушка нуждается в людском механике, но не могла решиться выйти из комнаты. Как она могла найти лекаря для Элизы Дулитл, если не знала, куда идти, у кого спрашивать. Она никого не знала здесь, но ее, точнее, Элизу Дулитл, знали все, каждый мальчишка, каждая собака. Что будет, если она встретит мистера Дулитла, отца Элоизы? Или его «старуху», и та набросится на нее с кулаками? Да и как ей позвать доктора к Элизе Дулитл, не умея объяснить, почему у них одно лицо? И чем заплатить?

Элоиза решила никого не звать. Но и о том, чтобы уйти, не дожидаясь утра, не могло быть речи. Девушке нужна была помощь, а Элоизе – место, где можно было безопасно переночевать и собраться с мыслями.

Ей стало невероятно досадно, что неизвестный, напавший в проулке на цветочницу, не позволил ей догнать джентльмена. Отчего-то Элоиза была уверена, что к мисс Дулитл приходил Ханс Миллер, и, не случись этого нападения, она сейчас уже была бы с хозяином. Мастерская сгорела, но он наверняка уже нашел новое жилье, где отыскал бы уголок для своей Элоизы Миллер.

Она попыталась отчистить кровь с платья, но не удалось, а воды осталось слишком мало для стирки. Посомневавшись немного, Элоиза сняла с гвоздя на стене сменное платье цветочницы. Оно оказалось немного тесным в груди, но в остальном пришлось впору. Теперь одну Элизу от другой не отличил бы даже Миллер.

Она села на стул у постели и, измученная волнениями дня, тотчас заснула.

– А ну, снимай мое платье, гадина, – разбудил ее слабый, но сердитый голос. – Не померла я еще. Помру, тогда и тащи, что плохо лежит.

– Мое все кровью перепачкалось, – ответила Элоиза, – твоей, между прочим. Не хочешь поблагодарить, что я тебя спасла.

– Как же, спасла. Наверное, прикарманила мои денежки, да еще и платье напялила. И не стыдно, что я раненая… – Цветочница попыталась подняться.

– Нельзя тебе вставать, – Элоиза заставила девушку снова лечь на постель и укрыла одеялом. – А деньги твои я хозяйке отнесла, за квартиру.

– Ни пенни не оставила, что ли? – охнула Элоиза. – Хороша же. Теперь я подохну с голоду, пока тут валяюсь. И так только утром вчера ела. Может, у тебя денег куры не клюют, раз такая умная?

Элоиза пожала плечами, не зная, что ответить.

– Вот-вот. А еще распоряжается. Все. Нечего валяться. На рынок мне надо, а то все, что получше, разберут, останется гнилье вчерашнее. Не думай, я крепкая.

Девушке явно было лучше, но встать она так и не сумела. Только застонала от боли да зло смахнула выступившие на глазах слезы.

– Стой, так ты значит не призрак? С призрака платье бы свалилось, у него ж ничего нету, – прищурилась Элиза. – Значит ты – это я, что ли, получается? А я тогда кто?

– Ты ранена и должна полежать молча, – попыталась успокоить ее Элоиза, но ничего не вышло. Девушка осматривала свои руки, потребовала, чтобы ей откинули одеяло, и оглядела ноги, после чего пришла к утешительному для себя выводу, что она все же остается самой собой.

– Тогда какого черта ты делаешь в моей комнате? – наконец спросила она. – И почему так на меня похожа?

– Я Элоиза Миллер. Мой дом сгорел. Я искала здесь жилье и работу, случайно нашла тебя на улице, раненую. Ты сама сказала мне, где живешь, и я принесла тебя сюда. Поскольку мне некуда идти, а тебе нужна была помощь, я осталась, но теперь, если хочешь, уйду. Правда, платье пока заберу. Не идти же мне в моем, оно все в крови. Но я верну тебе платье, как только раздобуду себе новую одежду.

– Вот еще, – фыркнула мисс Дулитл. – Так и поверю. Давай я лучше тебе его продам. Ты принесешь мне еды, а я, так и быть, разрешу тебе пожить здесь и платье себе оставить. За двоих хозяйка не возьмет, она и не догадается, что нас двое. Даже папашка мой нас с тобой не различит. Так что – живи, раз больше негде. Что я, не человек? А работаешь ты где?

– Нигде пока.

– А раньше? – К девушке возвращались силы и вместе с ними болтливость и деловитость.

– Меня раньше обеспечивал один человек… – начала Элоиза, но по глазам мисс поняла, что продолжать не стоит.

– Эх, фу. А с виду и не скажешь, что содержанка. Прогнал? Тебя, такую хорошенькую? Чай трясун какой-нибудь старый. Ну, не хныкай, Элоиза. Стану честную девушку из тебя делать. И для начала… – Видно было, что в голову Элизе пришла какая-то мысль, и она осталась ею чрезвычайно довольна: – Для начала ты пойдешь вместо меня торговать цветами. Я все расскажу, где взять товару, как разговаривать. Да всякое прочее тоже. Так, глядишь, с голоду не сдохнем. А как я поправлюсь, мы еще что-нибудь придумаем… Так, корзинку мою возьми там у двери и на руку вдень.

Элоиза, услышав командные нотки в голосе девушки, тотчас повиновалась, подхватила корзинку, повернулась, показывая себя со всех сторон.

– Ну совсем я. Взаправдашняя. Никто не отличит. Если поторопимся, за товаром не последняя будешь.

Мысль о том, чтобы заменить мисс Дулитл, поначалу показалась неприятной, но следом радостной вспышкой пришло осознание того, как удачно все получается. Элиза сама предлагает научить ее, как попасть в Ковент-Гарден. Наверняка, не найдя дома, мастер будет искать цветочницу там. Перед публикой он не станет ругаться или бросаться тяжелым, и, возможно, у Элоизы получится все ему объяснить. Неужели человек, так просивший судьбу о чуде, не сможет, в конце концов, поверить в то, что оно произошло?

Элоиза по совету новой подруги сбегала на улицу и выпросила у зеленщика немного редиски, которой обе с большим аппетитом позавтракали.

Несмотря на недовольство живого тела скудной едой и дурным отдыхом, Элоиза чувствовала себя замечательно. Ее планы неожиданно легко сбывались, и сейчас ей предстояло лучшее из занятий – учиться. Только на этот раз роль учителя досталась не мастеру, а крикливой юной англичанке, в совершенстве освоившей науку выживания в бедных районах Лондона.

Еще будучи Механической девушкой, Элоиза училась всему легко и с радостью. Став живой, она, по счастью, не утратила ни великолепной памяти, ни усидчивости, ни той способности воспринимать новое, что всегда восхищала мастера.

Мисс Дулитл от души хохотала, когда Элоиза принималась прохаживаться по комнате и, копируя ее походку, повадки и речь, училась зазывать покупателей. К сожалению, совсем скоро раненой стало хуже и занятия пришлось прекратить, а ученице – сесть у изголовья своей непутевой учительницы и до рассвета утирать пот с ее лба, поить из ложки водой и менять повязки.

Отправиться на работу в Ковент-Гарден ей удалось только на следующий день, но как ни выглядывала она мастера в толпе, он не появился. По невнимательности и неопытности заработала она ужасающе мало, так что спать пришлось лечь почти голодными. Элизу лихорадило, она дулась на бестолковую соседку, вновь и вновь заставляя ее разыгрывать посредине комнаты то один, то другой разговор с покупателями, объясняя, где стоило похныкать, где побожиться, а где оскорбиться.

На следующий день Элоиза еще посматривала по сторонам, но полностью сосредоточилась на торговле. Живое тело требовало хорошей пищи. Что толку от нее в доме мастера, если она вернется больной и немощной? За дни после пожара она уже похудела так, что платье больше не казалось тесным.

Мисс Дулитл становилось лучше с каждым днем. Они сдружились и через неделю почитали себя почти сестрами. Однако Элоиза так и не решилась рассказать свою настоящую историю, надежно спрятав под половицей пистолет и шкатулку. Того, кто ударил ее чем-то острым в подворотне, Элиза не толком не разглядела и не вспомнила, и девушки решили, что это был какой-то доведенный до отчаяния бродяга. Только такой мог позариться на заработок простой цветочницы.

> Каково же мне? Неужели я была рождена на свет, чтобы стать причиной несчастья? Неужели удел женщины – приносить горе любимому, особенно если он талантлив и велик?

> Третье письмо Элоизы к Абеляру (перевод В. Заславского)

Теперь Элоиза не могла бы ответить, отчего при первом знакомстве Лондон показался ей жутким. Она легко привыкла к его шумной суете, как юная ткачиха привыкает к грохоту станков, и теперь с трудом могла вспомнить тишину мастерской, лишь дюжину дней назад составлявшей для нее весь мир. Элоиза накоротке сошлась с Робби, мальчишкой-газетчиком, и теперь могла читать газеты, не заплатив за них и полпенни.

Мир был так велик, так переполнен информацией, в нем было столько возможностей учиться, что это восхищало Элоизу каждый день и час, и одновременно внушало постоянный страх. Нет, не ужас от гибели с голоду или от ножа бродяги – эти страхи пролетали мгновенной тенью и уносились прочь, едва Элоиза встречала что-то интересное. Ее пугало, что в этом мире, оказавшемся столь невероятно огромным, мастер может никогда не найти ее. Что если он нанял квартиру в другой части Лондона и постарается забыть о пожаре, как старался все эти шесть лет забыть о Мюнхене и смерти жены? Что если он решил вернуться в Германию, боясь ответственности за смерть бедолаги-репортера, и там, на родине, предпринять еще попытку обессмертить имя фрау Миллер? Что, если он уже вытачивает детали для новой Механической девушки?

Днем Элоизе удавалось загнать этот страх внутрь, погасить его мощным потоком живых впечатлений и новых знаний о людях и городе, но ужас, что мастер может быть потерян для нее навсегда, возвращался в снах, рисуя картины одна мучительнее другой. Элоиза просыпалась посреди ночи от ворчания подруги, с которой они как-то умещались на одной кровати, и, чтобы не мешать ей и не тревожить ран, чужих и своих, – просиживала на стуле до рассвета, уверяя себя, что даже если мастер и перестал искать ее, она сама отыщет его, едва имя Миллера и его куклы появится «во всех газетах». В том, что рано или поздно это произойдет, Элоиза не сомневалась.

Мисс Дулитл, напротив, с каждым днем становилась все мрачнее. Ежедневно она требовала, чтобы подруга пересказывала ей новости, что прочла в газетах или услышала на улице. Лондон ловил серийного убийцу. Газеты пестрели заголовками о «Новом потрошителе» и «Убийце со стальным прутом», и Элиза уверила себя, что едва не стала его первой жертвой. Еще три девушки, погибшие за полторы недели от руки негодяя, были заколоты чем-то вроде заточенного металлического прута. Рана Элизы тоже была не от ножа, и она с каждым днем все больше боялась, что убийца может прийти за ней, чтобы избавиться от свидетеля.

Успокаивало девушку только то, что вместо нее повсюду появлялась Элоиза.

– А ежели он сунется, мне есть чем его встретить, – стараясь вывести подругу из испуганного оцепенения, сказала Элоиза как-то вечером. Мисс Дулитл потребовала подтверждения этим смелым словам и не желала отцепиться до тех пор, пока Элоиза не достала из-под половицы пистолет. Раненая успокоилась, тотчас потеряла интерес к пистолету и потребовала показать, что там в тайничке припрятано еще.

Музыкальная шкатулка с балериной заворожила бедную девушку. Она вцепилась в нее мертвой хваткой и истратила добрую порцию своего уличного красноречия, чтобы убедить подругу, что та просто обязана позволить ей оставить шкатулку у себя. Она очень натурально, как истинная актриса, изобразила, как страдает от болей и скуки, и заверила, что вот-вот сойдет с ума. Единственное спасение бедняжки, по ее словам, заключалось именно в шкатулке.

Элоиза сдалась и отдала коробочку, заметив однако, что, когда соберется уходить, возьмет обратно.

– Не когда, а если, – рассердилась мисс Дулитл, прижимая к себе вещицу и поглаживая пальчиками круглую крышку. – Разве тебе плохо со мной? Или есть куда идти? Сердца у тебя нету, если бросишь меня раненной.

Элоиза прекрасно знала, что подруга уже почти поправилась и от того, чтобы покинуть комнату, ее удерживает не рана, а страх перед убийцей. А еще – нежелание снова возвращаться на работу и заискивать перед богачами, уговаривая купить букетик цветов. Теперь у цветочницы была почти что настоящая собственная служанка. Конечно, она так не говорила, но Элоиза имела возможность много наблюдать за дамами в Ковент-Гарден и хорошо видела все ярче проявляющиеся в мисс Дулитл хозяйские замашки.

Это нисколько не смущало Элоизу. Она привыкла к хозяйской руке и была рада стать полезной. Даже думала порой, что можно было бы уговорить мастера не вкладывать пока денег в новую куклу, а помочь мисс Дулитл осуществить ее мечту – открыть цветочный магазинчик. Совсем крошечный, где они с подругой работали бы вдвоем. По ее словам, прибыль предполагалась нешуточная, так что Элоиза могла бы вернуть мастеру свой долг – и за котлы, и за дорогое фарфоровое личико, а главное – за ту большую обиду, что невольно нанесла ему, превратившись в человека. Порой ей казалось, что мисс Дулитл не очень хорошо представляет себе, как работают магазины, но Элоиза все время напоминала себе, что подруга живет на свете куда дольше ее и получила воспитание на улице, а не в мастерской в обществе раздражительного гения-одиночки.

Того, о чем писали газеты, Элоизе очень скоро стало мало, тем более, что все листки, утренние и вечерние, большей частью перепечатывали на разные лады подробности смерти несчастных жертв убийцы. Элоиза всей душой жалела, что не захватила из горящей квартиры мастера хоть пару томов. Узнав, что книги можно купить в лавке или взять в библиотеке, она поначалу обрадовалась, но цены в лавке оказались слишком высоки, а в библиотеку такой, как она, хода не была. Оставались еще книги, что передавали для бедных благотворители, устраивавшие бесплатные обеды для нищих с жиденьким супом, сваренным большей частью из моркови и заносчивости, да зазывавшие на благотворительные концерты, где, уступая капризам матушек, молодые оболтусы из знатных семей читали беднякам Байрона или распевали любимые песенки из оперетт. Но среди этих книг были большей частью романы. Дурные, как показалось Элоизе, потому что люди в них не были похожи на живых людей, с которыми она встречалась.

За почти две недели никто, ни мужчины, ни женщины, не спрашивали о мисс Дулитл, кроме ее батюшки, циника и сквернослова, вспоминавшего об отцовском долге лишь в поисках денег на выпивку. Элоиза увлеченно прочитывала газеты, невольно ища в них упоминания о мастере. Порой, когда в толпе мелькал пиджак, похожий на тот, в котором он обычно ходил за цветами, или шляпа, которая издали напоминала его шляпу, – Элоиза с трепещущим сердцем спешила туда, где мелькнул призрак недавнего прошлого, оставив недоуменных покупателей, уже готовых заплатить пару пенсов за один из ее скромных букетиков.

Мираж рассеивался быстро – господин оборачивался, здоровался с кем-то, приподнимая шляпу, звал такси, и Элоиза едва не стонала от разочарования: не его лицо, не его голос, цвет волос, поворот головы…

Однажды вечером, погнавшись за одним из своих призраков, она едва не попала под дождь. Мужчина, показавшийся ей таким похожим на Ханса Миллера, успел нырнуть под навес у входа в театр. Она последовала за ним, уже на ступенях обнаружив, что ошиблась. Джентльмен был чуть выше мастера. Волосы, столь же густые и темные, также были причесаны на прямой пробор, но свою бородку мастер стриг довольно коротко, чтобы не мешала работе. Борода незнакомца, напротив, видно не желала подчиниться воле куафера и демонически торчала во все стороны. Мужчина коротко взглянул на Элоизу и отвернулся, больше заинтересовавшись двумя дамами, что гнали под дождь тощего юношу с безвольным подбородком, заставляя бедолагу отыскать им такси.

Элоиза, наблюдая за публикой, для отвода глаз завела свой привычный монолог о том, как тяжко бедной девушке жить честно – словно в слово, как научила ее мисс Дулитл. Юноша вернулся, не найдя машины, и дамы принялись отчитывать его. Причем младшая, явно его сестра, в негодовании строила такие потешные гримасы, что Элоиза с интересом следила за ними, продолжая вполголоса причитать и не заметив, что каждое ее слово записывает неприветливый с виду старик в круглых профессорских очках.

Заметила его Элоиза лишь в тот момент, когда юноша, вновь бросившийся за такси, налетел на нее, выбив из рук корзинку.

Ручка в стальном заостренном корпусе, блеснувшая в руке пожилого джентльмена, привлекла внимание Элоизы, тотчас вызвав в памяти газетные заголовки. Убийца протыкал жертвам горло чем-то тонким и стальным. Ведь это вполне могла быть и такая перьевая ручка!

От страха у Элоизы едва не подкосились ноги. Нужно было срочно привлечь к себе внимание публики. Не станет же он бить ее ручкой в горло при посторонних?

Причитая, она бросилась собирать цветы, подвигаясь поближе к мамаше недотепы, что едва не сбил с ног бедную цветочницу. Громко клянча пару монет под недовольные возгласы обеих дамочек, Элоиза постаралась как можно дальше отойти от странного старика. Она убежала бы прямо под дождь, но была уверена, что мучитель последует за ней и спасения ждать будет неоткуда – все попрятались под навесы.

К удивлению Элоизы, молоденькая выбражала не стала сторониться ее, а включилась в перепалку, как базарная девка, то и дело обращаясь ко всем собравшимся. Наконец, очередь дошла и до пожилого господина с блокнотом. Приняв его за полицейского, девица принялась требовать от него принять меры в отношении Элоизы, и та с ужасом поняла, что даже если старик и не убийца – он вполне может работать на полицию и посадить ее за какую-нибудь глупость вроде нарушения общественного порядка.

– Что вы там про меня пишете, мистер, я честная девушка, – завела она свою песню, уже готовая в любой момент броситься под дождь, но тут чернобородый мужчина, за которым она и прибежала под этот навес, сделал несколько шагов, протягивая руку старику.

– Здравствуйте, профессор. Это ведь вы, профессор Генри Суит? Лучший фонетист Оксфорда? – Глаза чернобородого горели таким огнем, что Элоиза невольно отшатнулась. Такой человек увлечется чем-нибудь, и его уже не стоит и пытаться остановить.

– Лучший фонетист мира, уважаемый. Этого несовершенного, но удивительно разнообразного в звуковом отношении мира. А вы…

Старик сложил блокнот и принялся, заставляя чернобородого держать на весу протянутую для рукопожатия ладонь, разглядывать его сквозь очки.

– Джордж Бернард Шоу, к вашим услугам, – проговорил тот чуть насмешливо.

– Генри Суит, к вашим.

Понимая, что от мужчин больше ничего не добьется, капризная барышня приготовилась вцепиться в Элоизу сама, но та ловко избежала ее когтей и криков, вклинившись в разговор джентльменов самым непочтительным образом:

– Почем я знаю, что вы там накатали? А ну-ка, покажите, что у вас там обо мне накарякано?

> Хигинс (атакуя с другой стороны). Черт побери, да это самый увлекательный эксперимент, какой мне приходилось ставить. Она заполнила всю нашу жизнь. Правда, Пик?

> Пикеринг. Мы постоянно говорим об Элизе.

> Хигинс. Учим Элизу.

> Пикеринг. Одеваем Элизу.

> Миссис Хигинс. Что?

> Хигинс. Изобретаем новую Элизу.

> Б. Шоу. «Пигмалион» (перевод Н. Рахмановой).

– Это же отличный шанс! Разве ты не мечтаешь работать в цветочном магазине? – Элоиза не могла найти себе места от волнения и расхаживала по комнатке. Ее подруга сидела на кровати, поджав под себя ноги, и без конца заводила музыкальную шкатулку, словно хотела заглушить слова, которых не хотела слушать.

– Этот человек научит тебя хорошо говорить, понимаешь? Он профессор! У нас с тобой скоплены денежки, да еще и этот чудной старик и его друг кинули мне в корзинку столько, что за неделю не заработаешь. Вот и пойди к нему. Знаешь, как этот чудак по тому, как кто говорит, определяет, откуда говорящий! Ты не видела, а я прямо рот открыла, Элиза. Он записал какими-то значками, что я говорила, и повторил в точности. Они готовы были заключить пари, что если старик возьмется учить меня – через три месяца я стану говорить как герцогиня. Подумай, Элиза! Я только повторяла за тобой. Когда профессор услышит, как говоришь ты – он весь свой блокнот изрисует. Я придержу твою комнату, буду продавать цветы! А когда ты вернешься и будешь говорить как леди, я уговорю того человека, что раньше меня… содержал, чтобы он помог нам с магазином.

Элиза молчала. Наконец смолкла и музыкальная шкатулка. Она захлопнула крышку и протянула ее подруге, угрюмо глядя в пол.

– Забирай и убирайся. Ишь чего захотела – спровадить меня в содержанки к дряхлому богатею, а сама мою жизнь своровать! А я-то, глупая, жить ее пустила…

Элоиза остановилась, не веря своим ушам.

– Иди-иди, – прикрикнула мисс Дулитл, поднимаясь с кровати. Теперь очевидно было, что она давно выздоровела. – Хотела продать меня, чтобы потом меня с порезанным горлом сыскали, а ты бы здесь устроилась и все мое прибрала?

– Да что ты такое говоришь? – Элоиза не чувствовала себя ни оскорбленной, ни униженной, только безмерно удивленной. – Я предлагаю тебе поехать в Оксфорд. Там нет этого ненормального, что режет девушек. Там книги, библиотеки, там будут с тобой обращаться как с благородной мисс и никто не попытается тебя ежеминутно облапать за…

Элиза уже готова была ответить очередной грубостью, но тут с лестницы раздался властный голос миссис Фрис:

– Дулитл! Тебя джентельмен какой-то спрашивает.

– Вот, – фыркнула хозяйка комнаты, отталкивая недавнюю подругу от двери. – Выследил тебя профессор. Пойду и скажу ему, чтобы проваливал в свои Оксворты. И ты не смей мешаться! Сама все заварила!

Мисс Дулитл выскочила на лестницу и, к еще большему удивлению Элоизы, заперла дверь на ключ. «Ззынь» – ожила в руках музыкальная шкатулка. У Элоизы закружилась голова, стало тесно в груди, словно легкие наполнили горячим паром. Она вспомнила запертую дверь мастерской, мертвого юношу на полу, огонь. Огонь повсюду.

– Выпусти! Отопри! – Она принялась колотить в дверь кулаками, не слыша, как цветочница сбежала вниз по лестнице.

Дрожащими руками Элоиза вытащила «Дерринджер» и прицелилась в замок, но вовремя остановила себя. Вдохнула глубоко, восстанавливая самообладание. Огня нет, есть только запертая дверь с простеньким замком, устройство которого ей отлично известно. Элоиза вынула шпильку из волос, за пару секунд отперла дверь и бросилась следом за подругой. Едва ли профессор Суит отправился в такое место, даже ради самого интересного говора Лондона. А вот Ханс Миллер… Мастер… Она должна с ним поговорить, объяснить все…

– Просто признайся, Элоиза, ведь это ты? – Звук знакомого голоса заставил ее вздрогнуть от радости, но у затворенной двери, приложив ухо к створке, стояла миссис Фрис.

– Я честная девушка, кэптен. Никакая я не Элоиза, – сердилась мисс Дулитл. По одной только интонации легко было представить, как она стоит: правая ножка чуть вперед, подбородок задран, руки в бока.

– Это ты, Элоиза, Элоиза Миллер! Моя Элоиза! Я знал, что ты не могла исчезнуть и вот – нашел тебя…

Послышался шум, кто-то возился за дверью. Мадам, вместо того, чтобы прийти на помощь жиличке, только встала поудобнее, чтобы не затекали ноги. Элоиза рванула обратно в свою комнату и кое-как выбралась через окошко на карниз, цепляясь за трубы и бельевые веревки, добралась до пожарной лестницы и, разорвав платье о какую-то ржавую железку в стене, спустилась на крышу сарая.

– Ненормальный! Белены объетый! Пусти! Ты значит, ее хахаль? Бросил, а теперь честную девушку хватаешь? Наси-и-ильничают!

Голос Элизы оборвался, словно ей зажали рот.

– Не смей! Отчего тебе так нравится говорить неправильно, Элоиза! Я же учил тебя. Давай я отпущу, уберу руку – и ты поговоришь со мной как прежде. Я нанял квартирку, тебе понравится, у миссис Элджер на… Ох! Кусачая тварь!

– Наси-и…

Наверное, мисс Дулитл пыталась убежать. Элоизу это не удивило. Мастер, измученный поисками, говорил странно, как человек, чья душа никак не оправится от раны, а Элиза слишком боялась Убийцу со стальным прутом, чтобы поступать разумно.

– Они все-таки сломали тебя, Элоиза. Испортили мою лучшую работу.

Голос раздался совсем рядом, внизу. Элоизу от мастера скрывал только скат крыши.

– Не бойся, милая, я просто подтяну пару винтов, и ты снова станешь моей Механической девушкой.

Элоиза осторожно приблизилась к краю. Мастер и правда был не в себе и сильно раздражен. Элоиза легко определяла это по голосу. Если он испугается – может причинить вред мисс Дулитл. Невольно, случайно. Как тогда разбил фарфоровое личико.

Она выглянула: всего на секунду.

– Я не… – попыталась заслониться рукой Элиза, но отвертка мастера уже опускалась, направленная ей в горло.

– Мы просто подтянем пару винтов, милая. Пару винтов. И все станет как прежде.

– Нет! – Крик вырвался невольно. Элоиза зажала себе рот рукой, в ужасе пятясь. Упала, распластавшись на крыше, стараясь стать как можно более незаметной. Что-то стукнуло – ударился о крышу пистолет, спрятанный в потайном кармане.

– Эй, кто здесь? Выходи, я не обижу тебя. – Ханс Миллер метался по проулку, оглядывая крыши. Наконец он заметил Элоизу.

– Ну что ты испугалась, девушка. – Он не спускал глаз с нечаянной свидетельницы своего жуткого деяния. С такого расстояния Миллер не мог рассмотреть под спутанными волосами ее лицо, но стоит ему взобраться на крышу – и их сходства с той, что лежала мертвой внизу, под стеной, уже будет не скрыть.

Элоиза дрожащими руками потянулась за «Дерринджером», который, как на зло, запутался в складках юбки. Когда она снова поняла голову, мастер исчез.

Она вскочила, озираясь, заглянула вниз, но не увидела никого. Только мисс Дулитл, лежащую под стеной в луже крови, с отверткой в горле.

Скрип жестяных листов под ногами казался оглушительным в наступившей тишине. Шум улиц словно отдалился, уступив место едва различимым шорохам – скрипнуло где-то совсем рядом, что-то с шорохом спорхнуло наземь. Элоиза заглянула за край крыши, но увидела лишь черную шляпу, упавшую прямо в грязь.

– Попалась, негодница! – Голос мастера раздался сбоку. Элоиза вздрогнула от неожиданности и рванулась к лестнице, но Ханс Миллер схватил ее за лодыжку и повалил на крышу, потащил к себе, продолжая увещевать вполголоса. Элоиза уже не слышала его слов – так гулко стучало в висках. Уже не помня себя от страха, она направила пистолет на своего творца и выстрелила. Миллер с криком рухнул вниз, а Элоиза, подхватив изорванные юбки, вскарабкалась по лестнице и прежней дорогой – через окошко – проникла в комнату, где так спокойно жила последнюю пару недель.

Мысли метались, не желая позволить сосредоточиться. Мастер, ее мастер! Ханс Миллер убивал людей? В это невозможно было поверить. Но еще меньше верилось в то, что она выстрелила в своего создателя. Убила.

– Убииили! – раздался с улицы крик миссис Фрис. Хозяйка, видимо, не сдержалась и пошла полюбопытствовать, зачем ее жиличка и незнакомец отправились за угол.

Элоиза закрутилась, оглядывая комнату – что взять с собой.

«Не станешь же ты воровать у мертвых? – напомнил внутренний голос. – И комната, и все в ней, даже цветочная корзинка, с которой ты столько простояла на улице, – принадлежит Элизе. Даже твое лицо – это теперь лицо последней жертвы Убийцы со стальным стержнем».

«Ззынь» – напомнила о себе шкатулка. Девушка сунула ее в карман, и коробочка глухо стукнула, упав на пистолет.

Нужно было уходить – Элоиза понимала, что скоро во дворе будет полно зевак, а потом и полицейских. Ее могут арестовать за убийство мастера, ведь «Дерринджер» все еще в кармане. Выбросить оружие? Оставить его на крыше? Тогда подумают, что храбрая цветочница из последних сил застрелила своего убийцу…

Эта мысль ободрила Элоизу. Она направилась к окну, собираясь выбраться на карниз, но услышала:

– Здесь она жила, нанимала у меня комнату. Вон ту! Да нет, там, где окошко открытое.

И прижалась к стене, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Если вы комнату нанять хотите, так я покажу, а если только глаза пялить, так пусть сначала легавые смотрят, – ругалась с кем-то миссис Фрис.

Каждая минута промедления могла стоить свободы. Элоиза залезла под кровать и, проклиная свою чистоплотность, провела ладонями по полу, надеясь собрать достаточно пыли. Мазнула сажей с донышка чайника по щеке – по счастью, его она собиралась вычистить только завтра.

«И куда ты побежишь? – осведомился внутренний голос. – Едва ли ты сумеешь спрятаться от полиции, если уже завтра Элиза Дулитл будет…»

– Во всех газетах Лондона, – проговорила Элоиза вслух, и опустилась на пол, закрыв лицо руками. – Лондона… Но не Оксфорда!

Мысленно прося прощение за дурной поступок, она вынула из верхнего ящика комода платок с их с Элизой накоплениями, спрятала за корсажем, приколола наспех матросскую шляпку из черной соломки и выбежала на лестницу, надеясь успеть скрыться, пока к собравшейся за углом толпе не присоединились полицейские.

> Элоиза, девица весьма начитанная, пользовавшаяся известностью в мире богемы, приятельница крупных художников, нарядная, изящная, очаровательная, была умнее, чем бывают обычно прима-балерины.

> Оноре де Бальзак. «Кузен Понс» (Перевод И. Татариновой)

– Вы просто великолепны, мисс Элиза! Профессор, она делает просто поразительные успехи! Каких-то три месяца – и вы изъясняетесь как истинная леди! – Мистер Шоу в волнении прохаживался по небольшой гостиной Генри Суита.

– О, Джордж, не хвалите эту бестолковую девчонку. Вы слышали сегодня это ее гнусное «э» – словно кто-то наступил на лягушку. «Э», – не поднимая глаз от бумаг, повторил профессор, смакуя мерзостность произнесения, заметную ему одному. – «Э-э».

Суит сидел за столом, подписывая рождественские открытки. Он писал их во множестве к каждому празднику, используя свое фонетическое письмо, и Элоиза, с трудом получив на то одобрение своего сурового наставника, аккуратным летящим почерком добавляла к написанному подстрочник. Скрывать, что она обучена чтению и письму, получилось недолго. Уже через три недели профессор застал ее с анатомическим атласом в руках и выбранил за то, что читает всякую чушь вместо занятий по фонетике. Элоиза кротко согласилась выбросить «эту гадость», тем более что профессор, по счастью, забыл поинтересоваться, откуда, собственно, «гадость» взялась.

– Очини мне карандаш, неблагодарная.

Элоиза бросилась исполнять поручение под недовольным взглядом мистера Шоу.

– И все-таки, Генри, вы должны признать, что мисс Элиза сегодня была великолепна. Это вам не студенты, а почтенная публика. Ваши коллеги…

– Здешняя профессура дурачье. Ограниченные, непрофессиональные… Они отводят химии и математике больше времени, чем фонетике! Как можно научить человека думать, если он не способен внятно говорить?!

Суит в раздражении отбросил карандаш, очиненный Элоизой, и потребовал другой.

– А впрочем, постой, – одернул он себя под взглядом гостя. – Я написал тебе названия книг, что мне будут нужны сегодня. Забери их из библиотеки… – и, фыркнув на осторожные покашливания мистера Шоу, добавил сквозь зубы: – Пожалуйста.

Элоиза с книксеном приняла список и выскочила из комнаты. Но чуть помедлила у закрытой двери, не сумев отказать себе в маленькой слабости – послушать, как мистер Джордж отчитывает старика, настаивая, чтобы тот не обращался с Элоизой как с горничной и хоть изредка вспоминал о вежливости.

Она всегда с радостью сбегала с библиотеку. Нет, не потому, что ей не нравилось учиться фонетике. Напротив, Элоиза испытывала истинное удовольствие от музыки речи, ее полутонов и оттенков и искренне разделяла увлечение своего учителя. Но этого было мало, а множество оксфордских библиотек как волшебным ключиком открывались именем Генри Суита. Все знали, что профессор поселил у себя племянницу, которую, пользуясь властью старшего родственника, посылает с поручениями. Чтобы не вызывать вопросов, Элизе дали фамилию родственницы профессора, жившей затворницей в Дербишире, и она стала называться мисс Элоиза Лоуренс. Нрав Генри Суита был хорошо известен всюду, и, чтобы лишний раз не иметь проблем, все охотно соглашались общаться с племянницей вместо ее несносного зануды-дядюшки.

Поначалу Элоиза просто подавала список, не произнося ни слова и боясь выдать себя. Пары уроков с Суитом хватило, чтобы понять – человеку с хорошим слухом речь может рассказать о тебе слишком много. Больше, чем тебе хотелось бы поведать, а собеседнику – узнать.

Но неделя за неделей речь Элоизы все больше нравилась Суиту (хоть он и бранился по-прежнему и передразнивал ее ежеминутно), и племянница профессора начала заговаривать с библиотекарями, расположив их к себе настолько, что появление в списке книг для фонетического гения справочников и монографий по предметам, которые он называл «гадостью», не вызывало лишних вопросов. А главное – оставалось тайной для самого Генри Суита.

Постепенно у Элоизы появились друзья. Добрый нрав и удивительная любознательность делали ее неотразимой в глазах оксфордских чудаков, а грозное имя невыносимого дядюшки ограждало от навязчивого внимания легкомысленных отпрысков знатных фамилий. Порой Элоиза допускала мысль, что кто-то из ее ближайшего окружения мог бы стать хорошим спутником на всю жизнь – не век же будет терпеть ее профессор. Едва Генри Суит решит, что эксперимент завершен, ей больше не будет места в Оксфорде. Увы, даже цветочница была бы на ее месте в лучшем положении – ей было бы куда возвращаться, пусть в канаву, пусть в грязь, но в знакомую и привычную среду. Даже путь вниз оказался для Элоизы заказан – смерть цветочницы Дулитл привлекла всеобщее внимание, и, хоть Элоиза и надеялась, что до университетского городка эти новости не докатятся, многие студенты и профессора обсуждали и смерть девушки, и то, что после нее убийства прекратились.

Элоиза знала причину. Она не могла придумать, отчего полиция решила скрыть факт смерти самого маньяка, но невольно печалилась, ведь мастер лишился последнего – казалось, верного – шанса попасть «во все газеты». В заметках лишь мельком упоминалось о том, что соседи девушки «слышали выстрелы», но все, словно сговорившись, молчали о том, в кого стреляли.

Пуля – последний подарок Элоизы Хансу Миллеру – словно вырвала частицу ее собственного сердца. Элоиза умерла в тот день вместе со своим хозяином и творцом, а осталась цветочница Элиза, для которой выйти замуж за какого-нибудь доброго и честного молодого ученого из Оксфорда, пусть и без особенных средств, было бы поистине счастливым стечением обстоятельств.

На эту роль вполне подходили двое. Мистер Элджернон Бейверли, один из студентов Суита – шалопай и болтун, но увлеченный фонетист, с удовольствием снабжавший Элоизу романами, за обсуждением которых они проводили множество часов, пока профессор был занят в лектории. Элджернон был беззлобным и восторженным, что импонировало Элоизе, привыкшей в своей короткой жизни к людям иного склада – раздражительным педантам, зацикленным на собственной персоне и науке. Бейверли единственный был посвящен в тайну Элизы Лоуренс и совершенно не тяготился тем, что его подруга раньше была цветочницей. Свободное от обучения время он тратил на благотворительность, организовывал обеды и концерты для бедняков, подбивая богатых шалопаев и сердобольных актрис выступать перед нищими, неся им свет английской культуры. Два или три раза Суит позволял и Элоизе поучаствовать в этих «сборищах». Играть на инструментах она не умела, но, имея безупречный слух, отточенный на занятиях с профессором, прелестно пела, стараясь не думать о том, что не понимает ни слова, на любом языке, если у кого-то из друзей находилась пластинка с записью, которую она могла бы прослушать и скопировать. Для пущей театральности Бейверли предложил сделать номер: Элоиза изображала механическую куклу, подражающую голосам разных людей. Порой зрители в зале принимались выкрикивать что-нибудь, и Элоиза, не смущаясь, повторяла фразы их голосами. Копировать кукольные движения она поначалу не хотела, но Бейверли был так убедителен, а невзыскательная публика так благосклонна, что Элоиза скоро вошла во вкус и стала выступать на концертах Элджернона без ведома наставника. Как-то она даже решилась продемонстрировать номер и своим покровителям: профессору Суиту и мистеру Шоу.

Профессор рассердился, обозвав ее умения «примитивными фокусами» и «бисером перед свиньями», и мистеру Шоу, которому, напротив, номер очень понравился, пришлось утихомиривать его, доказывая со всем возможным красноречием, что упражнения мисс Элизы ни в коей мере не порочат ее величество Фонетику, а напротив – способствуют интересу к ней.

Профессор обозвал Элоизу циркачкой и удалился, а мистер Шоу попросил задуматься о том, не желает ли она, когда закончится эксперимент, подумать о карьере актрисы. Он был насмешлив и саркастичен по обыкновению, но Элоиза видела – ее талант произвел на него большое впечатление.

– Мне? На большую сцену? – Мгновение ей казалось, что это самое великолепное из возможных решений. Она могла бы зарабатывать себе на жизнь и ни от кого не зависеть. Но одно дело благотворительные концерты, а другое – широкая известность. Кто-нибудь обязательно заметит, как мисс Лоуренс похожа на девушку, погибшую от руки маньяка.

Мистер Шоу так вдохновился идеей уговорить ее сделаться актрисой, что после небольшого спектакля в гостиной Суита он буквально поселился у них и преследовал Элоизу, расписывая, как замечательна может быть ее жизнь в театре. Не собирается же она, в конце концов, возвращаться на улицу и торговать цветами? Он даже обещал написать пьесу для нее. Но страх быть разоблаченной позволял Элоизе сохранять холодную голову. В конце концов, она начала избегать недавнего покровителя и друга – пряталась от него за балюстрадой, переходила на другую сторону улицы, закрываясь зонтиком, заходила в фойе лекториев и музеев, скрываясь от драматурга, намерившегося осчастливить свою подопечную.

Именно так, нырнув в приоткрытую дверь, чтобы не попасться на глаза мистеру Шоу, Элоиза и познакомилась с Эндрю Листеном, который открывал за этой дверью свою первую выставку механических фигур.

Эндрю был талантливым изобретателем, долгое время учился в Германии у тамошнего светила и казался вечно обиженным на судьбу за то, что та вернула его в Англию. Однако и здесь он нашел тех, кто заинтересовался его работой, и даже получил финансовую поддержку Оксфордского университета, но для этого его обязали выйти из мастерской и познакомить общество со своими творениями.

Когда одно из них, шелестя шестернями, ткнулось в ногу Элоизы и завиляло пружиной хвоста, она охнула и упала в обморок.

Эндрю был раздражительным, несносным, иногда грубым и чрезмерно увлеченным механикой – и во всем этом таился секрет его привлекательности в глазах Элоизы. Он напоминал ей Ханса Миллера.

Столько знакомого было в его повадках, манере бесцеремонно хватать за руку, если ему казалось, что собеседница недостаточно внимательно слушает его, в привычке говорить с самим собой, забывая о том, что она рядом. Элоиза сама не заметила, как начала все чаще наведываться в мастерскую Эндрю. Так же незаметно для себя, отвечая его просьбам помочь в работе, начала подсказывать, направляя его. Получив надежного и сообразительного помощника, Эндрю работал все с большим вдохновением, но когда он показал Элоизе чертеж своей новой идеи, она с трудом удержала крик ужаса.

Механическая девушка. Она сама – только та, прежняя, Элоиза из мастерской Миллера, смотрела на нее с рисунка. На ней не было фарфоровых накладок, часть систем отсутствовала, но основная мысль была передана крайне точно. Да, как и мастер Ханс при первичных расчетах, Эндрю предполагал, что можно обойтись одним котлом в грудине, но Элоиза понимала, что после первых же испытаний прототипа он заменит его на два.

– Почему вы так смотрите на меня, мисс Луоренс? – Эндрю вцепился взглядом в лицо девушки, ожидая похвалы его гению, и был крайне оскорблен молчанием.

– Я… мне жаль, Энди, но… однажды я видела похожую работу, – она ждала, что он взорвется, начнет кричать и ругаться, но Листен неожиданно улыбнулся:

– Не знал, что вы знакомы с его работами.

– Чьими? – Внутри у Элоизы похолодело.

– Моего учителя, Ханса Рудольфа фон Штоля. Я был среди его учеников и помогал разрабатывать идею Паровой куклы, когда произошла трагедия. Мы все ждали, что он вернется к работе, но учитель так и не оправился после гибели фрау Элоизы.

Эндрю не заметил, как вздрогнула его собеседница.

– Он начал сильно пить, опустился. Я тогда вынужден был вернуться в Англию – заболел мой дед и все семейство включилось в гонку за наследство. Дедуля, конечно, всех надул, не оставив…

– Как она умерла? – стараясь унять дрожь, перебила его Элоиза.

– Что?

– Как умерла та женщина? Фрау…

– Фрау фон Штоль? Она сломала шею. Удивительная красавица, балерина, она упала в своей гримерной и умерла. Прямо на руках у мужа. Если бы видели, как он смотрел на нее, как обожал, вы бы поняли, какой это был удар. Вместе с ней погиб и гений механики. Ханс фон Штоль перестал быть тем, кого мы почитали тогда за божество.

– Значит, ее звали не Элоиза Миллер?

– Нет, именно так ее и звали. Вы, верно, читали о ней в газетах, да? Удивительно, как складывается жизнь. И подумать не мог, что вы можете знать об Элоизе Миллер. Когда она погибла, вы, верно, были еще совсем девочкой.

– А почему не фон Штоль?

– Луиза Миллер, героиня Шиллера. В черновиках она была Элоизой. Как в девичестве фрау Штоль. Вы ведь читали «Коварство и любовь»?

– Я не успела еще прочесть, простите.

– Есть еще опера Верди «Луиза Миллер». Фрау Штоль ее обожала даже больше, чем книгу. У Шиллера-то, помните, возлюбленным Луизы был Фердинанд, а у Верди стал Рудольфом. Понимаете?

Элоиза не понимала. Она тонула в предположениях и догадках, но Эндрю, увлеченный драгоценными воспоминаниями, не видел ее смятения.

– Второе имя учителя было Рудольф! Когда фрау Элоиза приходила в мастерскую, а он бывал в хорошем настроении, они с женой разыгрывали диалоги. Жаль, что вы этого не видели. – Эндрю выставил вперед руку и запел: «Прости ты мне мою ошибку, и тогда Бог простит меня. Смерть соединяет нас. Меня так же пронизывает холод. Да. Мы вместе отходим, мой добрый ангел. Перед нами разверзается небо».

У него оказался приятный тенор, и Луиза невольно подумала, что стоит рассказать об этом Бейверли. Вдвоем они сумели бы уговорить Эндрю выступить на благотворительном концерте.

– Ну же, Элиза, вы так музыкальны, должны ее знать. «Дай руку, Рудольф, я слабею, я больше не различаю тебя, в глазах моих темнеет…»

Пульс оглушительно бился в висках, пред глазами Элоизы поплыли круги. «Сломай крошечную косточку – шейный позвонок, и перестаешь быть живым» – прозвучал в голове знакомый голос. Голос ее мастера, Ханса Миллера – нет, не Миллера, а фон Штоля. Элоиза почувствовала, как подкашиваются ноги.

– Отчего вы так бледны? Не переживайте так, мисс Лоуренс, я не стану хуже относиться к вам только оттого, что вы не читали Шиллера и не слышали Верди. Я найду для вас книгу! Просто… я взглянул на вас и – может, память шутит так странно – мне отчего-то показалось, что вы на нее удивительно похожи, на фрау Штоль. Шальная мысль, понимаю… отчего-то показалось, что мы с вами могли бы быть, как они…

Эндрю смутился, поняв, что невольно выдал себя в эмоциональном порыве.

– Нет, не подумайте ничего. Глупости все, непростительная тупость моя, и только. Отчего, собственно, я решил, что вы станете петь со мною дуэты. Просто… вы должны понять, Элиза! Ханс фон Штоль – вы не знаете, какой это был человек! Какой гений! Какой пламень и магнит… Не умею я объяснить такие вещи, проклятье! Он, верно, спился и умер давно, а я все стараюсь походить на него. Но я худший механик, увы, да и пою скверно… Простите! Проклятье, простите же меня и подайте вон ту шестерню!

Он небрежно сложил свой чертеж и затолкал в выдвижной ящик стола. В раздражении не сумел с первой попытки закрыть и оставил так, полузадвинутым. Снова выругался и, размахивая руками, ушел в другой угол мастерской.

В другой день Элоиза заверила бы его, что голос Эндрю хорош, как и его работы, задвинула бы ящик, подала шестеренку, что он потребовал. Но сейчас, когда мир перевернулся для нее, смешав настоящее и прошлое, она могла лишь пятиться к двери, поминутно извиняясь.

– Не стоит искать книгу. Сама… Я сама прочту. Простите. Мы обязательно обсудим, Эндрю. Я… Мне пора.

– Верно, мисс Элиза. Все верно. Разве может такой человек, как я, представить дуэт с такой… удивительной девушкой, как вы. Да и дядя ваш так ненавидит механику, что проклял бы нас, даже если бы у меня и был шанс…

– Простите, Эндрю. Мне, право, пора идти… Мне нужно…

– О, мисс Лоуренс! – воскликнул, входя, лорд Пайн, товарищ Листона по мастерской. Они вместе делали механическую собаку для бабушки Пайна, в надежде, что старуха оставит внуку свое состояние в обход других родственников. – Слышали, Убийца со стальным прутом снова нанес удар! Девушка еще жива, но медики сомневаются, что выживет. Ее доставили без сознания в госпиталь Чаринг-Кросс… О господи… Листон, держите же! Мисс Лоуренс! Мисс Лоуренс!

> Ты этого хотел. – Так. – Аллилуйя.
> Я руку, бьющую меня, целую.

> В грудь оттолкнувшую – к груди тяну,
> Чтоб, удивясь, прослушал – тишину.

> М. Цветаева. «Пригвождена»

Когда Элоза решилась сказать о своем решении, Суит пришел в бешенство и тотчас объявил, что своими искусительными речами мистер Шоу испортил ему совершенно уникальный эксперимент. Что Элиза могла бы научиться говорить и держаться, как герцогиня, а стараниями господина драматурга из нее получится лишь посредственная певичка или вообще «циркачка», говорящая голосами других, так и не удосужившись обрести свой собственный.

Элоиза терпеливо молчала, выслушивая его упреки и мучась от стыда. Видно, так было ей написано на роду, а может, на полях чертежа, по которому мастер собрал ее – разочаровывать своих наставников.

– Ты могла стать лучшим моим творением! А теперь одним своим существованием позоришь все дело моей жизни! Ведь у тебя талант, будь я проклят, что говорю это чумазой оборванке из Ковент-Гарден! И что ты хочешь делать? Гримасничать на сцене! И не уговаривайте меня, Джордж, слышать не хочу! Вы и так довольно натворили.

– А еще я оплачивал ваш эксперимент, Генри, и имею право голоса. Моя мать была певицей, на сцене поет сестра, и я пожелал бы, чтобы вы любезнее отзывались об этой профессии. Приберегите вашу желчь для механиков и химиков. Вы верно сказали, у Элизы есть талант. Неужели вы готовы запереть ее здесь, как эту балерину в шкатулке ваших амбиций и притязаний? – Он схватил с каминной полки шкатулку Элоизы и, гневно потрясая ею в воздухе, принялся мерить шагами комнату. «Ззынь» – отозвалась из-под крышки невидимая пружина.

– Вот именно. – Саркастически взглянув на шкатулку, согласился с ней Шоу. – Имя нашей мисс Элизы может прогреметь по всему миру. О ней услышат, узнают, она будет во всех газетах! Неужели вы готовы лишить ее мирового признания ради вашей… фонетической алчности?

– Газеты не видят разницы между падением с велосипеда и крушением цивилизации, – отмахнулся профессор, и продолжил, вполоборота повернувшись к Элоизе: – А ты, неблагодарная? Ты правда хочешь… «быть во всех газетах»?

Элоиза, до этой минуты не знавшая, как держаться и куда себя деть, кивнула так уверенно и твердо, что Суит только выругался и махнул рукой.

Она хотела быть во всех газетах. Ни как Элиза Дулитл или мисс Лоуренс, племянница профессора фонетики из Оксфорда. Она хотела, чтобы на афишах появилось ее лицо и имя – мисс Элоиза Миллер.

– Я договорюсь для вас о прослушивании в труппу одного моего приятеля. Только скажите, что вы собираетесь показать – станете петь или копировать голоса?

– Я хотела бы танцевать…

Из своего кресла брезгливо хохотнул профессор, наслаждаясь изумлением Шоу.

– Теперь, Джордж, вам с ней мучиться, не мне. Вы узнаете, что это за вздорная и непредсказуемая особа.

– Но Элиза… Не лучше ли будет показать то, что вы умеете?

– Вы боитесь оказаться в глупом положении? – Элоиза знала, что стоит на кону. Она продумала все тысячу раз и не нашла другого выхода. – Вы правы, стоит показать то, что умею. Я всю свою жизнь училась подражать людям – перенимать их повадки, голоса, жесты, интонации. Вы знаете, что в Лондоне завтра танцует эта балерина, Анна Павлова, знаменитый «русский лебедь»? Элджернон Бейверли обещал отвезти меня смотреть, как она танцует. Так вот – ставлю десять шиллингов на то, что завтра вечером я повторю ее танец здесь, в этой гостиной. Но если вы боитесь, что этого будет мало – предлагаю вот что. Бейверли устраивает благотворительный концерт вечером в пятницу, но не в Оксфорде, а в Лондоне – там будет всякая беднота и неподобающие личности, но… позовите вашего приятеля на этот концерт. Мы с Эндрю Листоном исполним дуэт Рудольфа и Луизы из Верди, а потом я буду танцевать. Даже если вашему другу не понравится танец, он услышит, как я пою.

– Но Элиза, право, вы сошли с ума, и я вместе с вами! Что вы собираетесь танцевать?!

Он тряхнул зажатой в руке музыкальной шкатулкой. «Ззынь» – откликнулась она.

– Да хотя бы… вот это, – Элоиза вынула из руки драматурга шкатулку, поставила на каминную полку и повернула ключ.

«Элоиза, слышишь этот звук? Ты слышишь скрип, ты слышишь стук? Все исправь и отведи беду… Твоя вина… Тебе решать».

Мистер Шоу картинно упал во второе кресло по правую руку от ухмыляющегося Суита, картинно захватив в кулак свою черную бороду:

– Верно. Она сошла с ума. Она собирается танцевать в стиле а ля рюс перед сбродом под Бетховена, а я должен привести на это сборище человека с таким взыскательным вкусом, что устрицы на его тарелке бледнеют от ужаса?

Суит снова хмыкнул и принялся с нарочитым безразличием протирать очки.

– Ну же, кэптен, вы снискали себе славу насмешника и острослова. Сыграйте с ним шутку. Заставьте этого сноба посидеть на одной скамье с зеленщиком и торговкой рыбой. А я позабочусь о том, чтобы он не пожалел об этом вечере.

– А наша мисс Замарашка предлагает отличную шутку. – Генри Суит перестал кривиться и, опершись на подлокотник кресла, взглянул на Элоизу с видимым интересом. – Ну же, Джордж. Мне начинает казаться, что вы становитесь респектабельным. Сами знаете, как это скучно. Шоу должен продолжаться.

– Значит, вы хотите Шоу?..


Элджернон согласился на авантюру удивительно легко. Дольше всего уговаривать пришлось Эндрю, несмотря на то, что идею, если судить по совести, подал, пусть и невольно, именно он. Видимо, приняв предложение Элоизы за проявление жалости к неудачливому поклоннику, Листон отказался быть жалким и петь перед бедняками.

– Даже ради меня? – Элоиза знала, что вторгается на запретную территорию, но в утренних газетах сообщалось о новой жертве лондонского маньяка. Выжившая после нападения девушка умерла на следующий день в госпитале, так и не придя в сознание. Промедление могло стоить жизни еще одной ни в чем не повинной цветочнице или швее, в которых мастер углядит сходство с его куклой.

– Эндрю, а если я скажу, что от этого, возможно, зависит чья-то судьба, даже жизнь, вы согласитесь?

– Если только эта жизнь – ваша. Я знаю, что вы думаете о карьере актрисы. Боюсь, в этом я не могу… нет, не хочу вам помочь. Вы уже догадались, мисс Лоуренс, что я желал бы видеть вас в совершенно другом амплуа.

– Я выбрала дуэт Рудольфа и Луизы. – Она подошла так близко, что приличия осыпались между ними, как осколки раздавленой лампы. Внешне Эндрю был мало похож на Ханса Миллера: волосы, цвет которых Майн Рид назвал бы «истинно саксонским желтым», темные глаза. Но, созданный учителем, пусть и из другого материала, не как сущность, а как личность – он, подобно Элоизе, провел долгие годы, копируя предмет своего восхищения, и теперь в повадках и жестах почти отождествился с ним.

– Посмотрите на меня, мастер. Это я, ваша Элоиза Миллер…

Ее никогда в жизни никто не целовал, но отчего-то Элоиза почувствовала, что должно произойти, и в самый последний миг избежала прикосновения. Не оттого, что не желала его. Она была уверена, что Эндрю – тот, кто нужен Элизе Дулитл и мисс Лоуренс, тот, кому можно доверить все тайны. Она поцелует его, непременно поцелует, выйдет за него, поможет внести правки в чертеж и собрать Механическую девушку Миллера – но только после того, как сам Ханс Миллер окажется в руках полиции и она будет уверена, что больше никто не погибнет.

Элоиза Миллер должна все исправить. Любой ценой. Как она может обещать свою жизнь кому-то, не зная, какова будет плата за чудо?

Эндрю отстранился, готовый рассердиться на себя и на нее, но Элоиза взяла его за руку и вложила в открытую ладонь круглую шкатулку:

– Вы, верно, видели такую, Энди, в доме вашего учителя, в Мюнхене.

Глаза Листона широко раскрылись, но он не проронил ни слова.

– Да, я знала его, уже после гибели его жены. И это единственная память, что осталась мне о Хансе фон Штоле. Я отдаю ее вам, потому что не знаю человека, который больше оценил бы этот подарок. Эндрю, вы правы. Я знаю о той роли, что вы желали бы для меня, и готова сыграть ее. Но вы должны обратиться не к мисс Лоуренс – она лишь маска. Я хочу открыть вам свои тайны, и открою их, отдав себя вашему суду, и приму ваше решение с благодарностью, каким бы оно ни было. Но вы должны помочь мне сейчас. Ничего не спрашивая, довериться мне, как я готова довериться вам.

– Вы знали фон Штоля? Вы так похожи на его жену. Вы – ее тайная дочь? Сестра? Родственница?

Отчего-то растерянность Эндрю показалась Элоизе такой забавной и милой, что она расхохоталась.

– Давайте выступим, Энди. Вы ведь мечтали спеть дуэтом с Элоизой Миллер? А потом я расскажу обо всем. Клянусь. И вы решите тогда, гожусь ли я для роли, что вы для меня выбрали. Кстати, в вашем чертеже стоит заменить один котел на два – иначе не хватит мощности и ваша Механическая девушка не удержится на ногах, – добавила Элоиза, видя, что ее избранник готов разразиться очередным градом вопросов.

– Два котла? – ошарашенно переспросил Листон.

– Да, два, а контуры… Дайте мне карандаш, – Элоиза дернула ящик, в котором лежал чертеж, но тот не поддался. Эндрю отстранил ее, сам достал и расстелил рисунок на столе. Элоиза принялась черкать, испещряя поля пометками, и Листон тотчас углубился вместе с ней в расчеты, забыв о расспросах.

Через какое-то время он и вовсе успокоился, лишь изредка, когда они встречались для репетиций дуэта, повторял: «Бог мой, вы знали Ханса фон Штоля!», но тотчас умолкал, всем видом демонстрируя, что доверяет Элоизе и совсем не мучается от любопытства.

Бейверли слегка удивило, что мисс Лоуренс выбрала для себя столь странный сценический псевдоним – Элоиза Миллер, но смирился и даже согласился развесить в бедных районах афиши с этим именем, с печалью заявив: «Станете вы звездой сцены или замужней дамой, ни Аполлон, ни Эндрю не позволят крутиться возле вас старику Бейверли. Но обещайте, что вы иногда будете петь на моих концертах для бедняков. Если обещаете, я, так и быть, займусь афишами».

Он был так трогателен в своей непритворной печали, и так мило пытался ее скрыть, что Элоиза дала ему это обещание, уже почти уверенная, что на первый концерт мастер точно не явится. Слишком велик Лондон, чтобы имя Элоизы Миллер попалось на глаза Хансу фон Штолю.

Она даже задумалась, стоя у зеркала в платье для концерта, не стоило ли оставить пистолет в доме Суита. По ее просьбе Эндрю взял с собой оружие, а у Элджернона всегда имелась при себе тяжелая трость на случай, если кому-то из зрителей придется не по вкусу выступление. Элоизе Миллер – певице и балерине – не было нужды защищать себя самой, но цветочница, которой она была так недолго, бунтовала против подобного легкомыслия и желала защитить себя сама.

Элоиза спрятала «Дерринджер» под шарф на столике в небольшой комнатке, отведенной под гримерную, взглянула в зеркало и заметила, что бледна. Испуганные глаза блестели, словно подкрашенное лазурью стекло. Элоиза нажала пальцами на веки, пощипала себя за щеки, чтобы вернуть лицу румянец, и еще раз похлопала рукой по шарфу, проверяя, на месте ли оружие. Платье для танца, воздушное и белое, как страусиное перо, что она видела давно, еще в прошлой жизни, на фото – на шляпке покойной фрау Миллер, отзывалось шелестом на каждое движение.

– Ваш выход, мисс Лоуренс, то есть мисс Миллер, – позвал Бейверли, и Элоиза поднялась со своего места.

Она не удержалась от того, чтобы взглянуть в зал. Отчего-то Элоиза была уверена, что, будь мастер там, она тотчас узнает его, но никого, хоть сколько-нибудь похожего на Ханса Миллера, она не отыскала. Эндрю уже шел к ней с другой стороны сцены. Пианистка, миссис Бивер, ударила по клавишам, глядя на них с умилением – доброй женщине уже намекнули, что исполнители дуэта недавно обручились.

– Боже, Джи Би, в какую клоаку ты меня приволок? – раздался от двери гневный шепот. – Такая шутка дурна даже для тебя, и если ты полагаешь, что я останусь…

«В последний раз молюсь под отчей кровлей… – Элоиза сама не узнавала своего голоса. Он взлетел к потолку и, отразившись от балок, рассыпался хрустальным эхо. – …где я так счастлива была, где он впервые мне сказал “люблю”»…

Она ждала, что хлопнет дверь и приятель господина Шоу выскочит прочь, но тот замер, а после присел, не выбирая места, рядом с какой-то женщиной в потертом пальто и шляпке с парой искусственных вишен.

Элоиза похолодела. За спиной драматурга и его приятеля она увидела знакомую фигуру. Мастер постарался скрыться в тени, но девушка все равно узнала его. Ее голос едва заметно дрогнул, Эндрю заметил это и, потянув за руку, заставил Элоизу повернуться к нему. Лишь на мгновение, но когда она вновь взглянула в зал – мастер исчез, словно был призраком. Последние отголоски дуэта утонули в шуме: зрители хлопали и кричали всякую ободряющую бессмыслицу, не зная, как выразить своего восторга. Приятель мистера Шоу поднялся со своего места, несколько раз ударил в ладоши и, поймав взгляд Элоизы, учтиво поклонился ей.

– Мисс Элоиза не только удивительная певица. Она чудесно танцует, и согласилась сегодня выступить перед нами с небольшой балетной миниатюрой, – объявил Бейверли, казалось, больше певцов довольный их успехом.

Эндрю отступил за кулисы, миссис Бивер поставила перед собой новые ноты, а Элоиза замерла посреди сцены в позе фарфоровой балеринки из шкатулки. «Ззынь» – упала на пол шпилька, выскочившая из прически.

– Элоиза, слышишь этот звук? Ты слышишь скрип… – запело глубоким баритоном фортепиано.

Она выбежала со сцены, не дожидаясь аплодисментов. Волна восторженных хлопков нагнала ее на нижней ступеньке лесенки, что вела в гримерную. Элоиза вбежала туда и затворила дверь. Ей было страшно.

Ей никогда не было так страшно.

Он был там, в зале… Он мог быть повсюду, оставаться незамеченным. Он мог появиться из любой тени…

– Элоиза. – Тихий шепот заставил ее обернуться и прижаться спиной к двери.

– Ты вернулась, чтобы вновь насмехаться надо мной? Опять? Та же песня, что мы пели друг для друга. Ты была моей Луизой Миллер, и я поверил, что тебя оболгали, что нет другого мужчины. Признайся, ведь он был, Элоиза? Если бы ты призналась сразу, тогда… Ты стояла вот так же, только платье было желтым, но… это был тот же взгляд – испуганный и виноватый. Если бы ты призналась тогда, Элоиза… Но ты заставила ударить тебя! Почему ты умерла, дорогая? Зачем вернулась сейчас? Чтобы мучить меня снова – своей ложью, своей красотой, моей глупой любовью к тебе? Я столько раз убивал и создавал тебя, что сбился со счету, и вот ты здесь… Просто скажи, ведь ты изменила мне?…

Пара шагов отделяла Элоизу от столика, где под шарфом лежал пистолет. Мастер стоял у дальней стены, все еще не решаясь приблизиться к ней, видно, боялся, что и эта Элоиза Миллер окажется наваждением или подделкой. Элоиза сама шагнула ему навстречу:

– Дай руку, Рудольф, я слабею, я больше не различаю тебя, в глазах моих темнеет…

Миллер ударил ее внезапно, с размаху, так что букетик фиалок, приколотый к волосам, упал на пол. Сделав шаг к Элоизе, Миллер наступил на него.

– Ты помнишь и это? Да, эти слова ты говорила перед смертью. Руку? – выбросив вперед правую, он схватил Элоизу за горло.

– Дай руку, Рудольф, – прохрипела она.

– Мисс Элиза! – раздалось из-за двери. – Что случилось? С вами все в порядке.

– Я слабею, я больше не различаю… – Ей удалось зацепить ногой стул, и тот с грохотом рухнул, но мастер не ослабил хватки. Элоиза почувствовала спиной край столика и попыталась добраться до оружия. Что-то стукнуло – завернутый в шарф пистолет упал на пол.

– Ломайте дверь, – крикнули снаружи.

– Теперь ты умрешь навсегда, дорогая. Я столько лет потратил на то, чтобы вернуть тебя, и зачем? Чтобы ты снова обманула? Дьявольская кукла!

Продолжая сжимать горло Элоизы одной рукой, Миллер вытащил что-то из-за пазухи. Отвертка блеснула над Элоизой, но на этот раз она не успела зажмуриться. Острие царапнуло по шее с гадким стеклянным скрипом и застряло между фарфоровых пластин.

– Кукла!..

Из плеча Элоизы вырвалась струйка пара – видимо, отвертка пробила одну из трубок. Снова почувствовав силу механических суставов, она отшвырнула Миллера к стене и, молниеносно опустившись на пол, подхватила пистолет.

– Я отдам тебя полиции, Ханс фон Штоль! – выкрикнула она. – За убийства всех этих девушек. За Элизу Дулитл и твою жену. Тебя повесят.

– Кукла… Целый год… – Миллер, казалось, не замечал направленного ему в живот «Дерринджера». – Где тебя прятали все это время, Элоиза? Моя Элоиза, Механическая девушка Миллера!

Он улыбнулся так счастливо, что Элоиза опешила. Раскинув руки, мастер шагнул к ней.

– Благословение небесам, Элоиза, ты нашлась. Теперь все будет по-прежнему. Теперь призрак этой неверной твари уже не достанет меня. Мы с тобой будем во всех…

Она выстрелила из обоих стволов. С такого расстояния невозможно было промахнуться. Первая пуля пробила Миллеру солнечное сплетение, из раны вырвалась широкая струя пара. Вторая пуля, срикошетив от чего-то прочного в груди мастера, ударила Элоизу в нижнюю треть левого котла. «Ззынь». Она упала, пытаясь закрыть отверстие ладонями, через пальцы хлестал кипяток.

Комната заполнилась паром. С грохотом вылетела дверь и навстречу обжигающему облаку хлынули люди.

– О, небо, мисс Элиза! На мгновение мне показалось, что вы… – Эндрю бросился к ней, прижал к себе, с тревогой заглядывая в лицо. – Впрочем, это все пар. Откуда здесь столько пара? Мне показалось…

– Показалось, – прошептала Элоиза, улыбаясь. Белое платье на глазах становилось алым, пропитываясь кровью. – Дай мне руку, Рудольф…

Прижав к себе обмякшее тело, Эндрю Листон заплакал.

Наутро имя молодой балерины Элоизы Миллер, отважной девушки, что ценой своей жизни остановила Убийцу со стальным прутом, было во всех газетах Лондона, рядом с именем Ханса фон Штоля. Пропавшего несколько лет назад немецкого изобретателя опознал его бывший ученик, мистер Эндрю Листен из Оксфорда.

Новость держалась на первых полосах до конца февраля. В марте Джордж Бернард Шоу начал работу над новой пьесой – в память о цветочнице мисс Дулитл. Генри Суит, так и не простивший драматургу случившегося с его ученицей, умер в апреле, а через год с небольшим, в октябре 1913-го, одновременно с венской премьерой «Пигмалиона», молодой оксфордский профессор Эндрю Листон представил миру свою Механическую девушку.

## Эйлин О'Коннор. Силки на крупную птицу

– Боюсь, у меня плохие новости, сэр!

Лестрейд поднял взгляд на румяного юношу, застывшего навытяжку перед его столом. Молодой констебль Атчесон сильно волновался, это бросалось в глаза. Лестрейд усилием воли подавил в себе острое желание отправить молокососа прочь вместе с его дурными вестями и забаррикадироваться от них в собственном промозглом кабинете.

Если бы это помогло!

– Выкладывайте, – мрачно потребовал он.

– В окрестностях Чепстоу найден корабль. На него наткнулись по чистой случайности. Он глубоко ушел в болото.

– Чей? – Лестрейд, одолеваемый самыми недобрыми чувствами, наклонился вперед.

– Дор-орсейский.

Инспектор втянул воздух сквозь сжатые зубы.

– Сколько членов экипажа? – быстро спросил он.

– Один.

– Найден?

– Никак нет, сэр.

Лестрейд откинулся в кресле. Один член экипажа… Что ж, не так плохо, как могло бы быть, хотя и не так хорошо, как хотелось бы. Разумеется, не найден! Покойный дор-орсеец – слишком роскошный подарок.

– Боюсь, сэр, это не все плохие новости. – Голос у Атчесона был удрученный, и к Лестрейду вмиг вернулись дурные предчувствия.

– Что еще?

– Следы, сэр. Как вам известно, дор-орсейцы до первой трансформации обладают необычайно пахучими…

– Ближе к делу, констебль!

– Его выследили, – заторопился Атчесон. – Он, очевидно, был ранен, и след могли бы взять даже наши собаки, но прошло не меньше двух лет. Однако в Эдинбурге случился представитель миссии Тенри, он любезно разрешил использовать его секретарей.

Лестрейд начал медленно подниматься.

– Не беспокойтесь, сэр, они перемещались ночью, чтобы не пугать население, – еще быстрее затараторил Атчесон. – А слизь потом была уничтоже…

– Куда они привели? – рявкнул инспектор.

– Точной уверенности нет, но…

– Куда?!

– Видимо, там трансформация завершилась, и дальше он пошел как человек…

– КУДА?!

– След обрывается на Бейкер-стрит, двести двадцать один-бэ, – упавшим голосом признал Атчесон.

Лестрейд несколько секунд не сводил с него дикого взгляда, а затем рухнул в кресло.

В гробовом молчании часы на башне в соседнем квартале отбили десять. При каждом ударе молодой констебль съеживался все сильнее, словно это ему наносили удары.

– Я знал, – хриплым шепотом проговорил Лестрейд.

– Простите, сэр?

– Я всегда знал! Знал, что он из этих.

– Сэр, но пока ничего не доказано…

– И какие же доказательства вам требуются? – сарказма в голосе старшего инспектора хватило бы на весь отдел. – Полтора года назад его имя уже гремело на весь Лондон. Он появился буквально из ниоткуда! И почти сразу – такая известность!

– Но разве это может служить…

– Констебль! – окрик прозвучал как лязганье челюстей капкана. – Напомните, что вам известно о дор-орсейцах!

Атчесон обреченно вздохнул.

– Третья запрещенная раса, контакты возможны только за пределами первой системы, – заученно оттарабанил он. – Интеллект – девяносто восемь по шкале Эйда, что превышает средне-высокие человеческие показатели на двадцать баллов. Уникальные способности к мимикрии. Могут воспроизводить облик десяти рас из известных пятнадцати. Распознание затруднено в связи с невероятной точностью перестройки и адаптации всех органов… Тем не менее, известны случаи, когда рудиментарные стрелы в малом количестве сохранялись у особи с уже законченным перерождением. После трансформации нуждаются в длительном восстановлении сил и в это время крайне уязвимы. Замечено, что во всех известных трансформациях сохраняются высокие звукоподражательные способности и феноменальное обоняние, практически не уступающее чутью секретарей с Тенри.

– Почему запрещены контакты? – с угрожающей вкрадчивостью осведомился Лестрейд.

– Целью и смыслом жизни дор-орсейца является власть, – уныло сказал Атчесон. – Дор-орсеец желает воздействовать, прямо или опосредованно, на поведение максимально большого числа других особей. Политический строй Дор-Орсея представляет собой постоянную смену…

– Достаточно! – оборвал Лестрейд. – Жизнь этих тварей меня не интересует.

Он уперся ладонями в стол.

– А теперь взгляните беспристрастно на факты! Следы нелегального иммигранта обрываются на Бейкер-стрит, а вскоре там появляется некто с уникальными способностями. Он умен, при этом порой ведет себя довольно странно. Не побоюсь этого слова, не по-человечески!

– Но его высокопоставленный брат… – заикнулся Атчесон.

– Я давно подозревал, что их родство – выдумка. Зачем это нужно тому, второму, мы еще узнаем. Пока же я займусь… – лицо Лестрейда исказилось, и он почти прошипел: –…тем, кто имел наглость присвоить себе человеческое имя. Шерлоком Холмсом!

Том Атчесон не был умен, но он обладал сочетанием двух качеств, с успехом заменяющим ум: сообразительностью и способностью держать язык за зубами. Зачастую для видимости ума достаточно лишь второго, однако господь бог, создавая констебля, не поскупился и на смекалку. Глядя на взвинченного инспектора, Том Атчесон задумался: только ли отвращение к дор-орсейцам движет его начальником? Инспектор Лестрейд был многим обязан Шерлоку Холмсу, а из какого еще положения столь удобно ненавидеть человека, как из положения должника?

«Кого вы в действительности хотите уничтожить? – спросил бы Атчесон, если бы мог. – Дор-орсейца, обманом проникшего в наше общество? Или самого Шерлока Холмса?»

Но поскольку господь вложил в Атчесона достаточно сообразительности, вопрос так и остался у него в голове. Более того, Том Атчесон запер эту мысль в дальней каморке, задвинул крепкий засов и строго-настрого приказал себе никогда не доставать ее оттуда.

Тем временем Лестрейд схватил лист и что-то лихорадочно записывал на нем, не переставая говорить:

– Дор-орсейцы очень умны. Чудовищно честолюбивы! Добиваются огромного успеха в выбранном деле. На Тенри иммигрант с Орсея два года – два года, Атчесон! – прикидывался высшей маткой Тен! И другие семь ничего не распознали! А он, между прочим, почти протолкнул через этого своего… муравья закон, разрешавший иммиграцию с Орсея. Вы представляете, какой урон это нанесло бы Тенри?

– Не уверен, сэр, – осторожно возразил констебль.

– Они опасны! – Лестрейд раскраснелся, маленькие глазки горели искренней яростью. – Существо, которое почти во всем опережает обычного человека и при этом желает управлять им! Им чужда наша мораль, они повсюду несут с собой разрушение!

– Разрушение, сэр?!

Лестрейд осекся. Вытер пот со лба и отложил карандаш.

– Сейчас вы этого не понимаете, Атчесон.

Констебль не стал отрицать. В его памяти был еще свеж провал полиции в деле кентерберийского привидения, блестяще расследованного Холмсом. Если бы не сыщик, смерти мирных жителей до сих пор считались бы несчастными случаями, а сущность Ю-сто-сорок-один, сбежавшая из резервации Юсэев, по-прежнему творила бы свои бесчинства.

– Никак нет, сэр, не понимаю.

– Вам кажется, Лондон начал очищаться от преступности… Но поверьте, это лишь первая ступень его дьявольского плана. Проникнуть в наше общество, добиться доверия, уважения. А затем…

Тут Лестрейд многозначительно замолчал. Констебль тоже помолчал, ожидая продолжения.

– Как бы то ни было, – решился заметить он, когда пауза затянулась, – мы не можем арестовать мистера Холмса на основании одного лишь подозрения.

– Уверенности, Атчесон, уверенности!

– Боюсь, сэр, даже на основании вашей уверенности. Комитет Контроля и Очищения не даст согласия.

Лестрейд сморщился и нехотя кивнул:

– Тут вы правы, черт возьми! Нам необходимо вывести мерзавца на чистую воду. На данный момент стопроцентный результат дает только вскрытие…

Атчесон слегка побледнел.

– Не хотите же вы, сэр…

– И хотел бы, но не имею права! – огрызнулся инспектор. – Но, дьявол меня раздери, ни один поганый орсеец не будет прятаться у меня под носом! Я вам не идиот! – он с диким видом помахал перед констеблем указательным пальцем, и Атчесону стоило больших трудов не отшатнуться.

Но Лестрейд уже взял себя в руки. Замер, сосредоточенно уставившись в одну точку. Во взгляде его читалось такое напряжение, что констебль обернулся.

Однако темный угол кабинета был совершенно пуст.

– Мы поступим иначе, – медленно процедил инспектор, не отрывая взгляда от чего-то, видимого лишь ему одному. – Расставим ловушку… Будь я проклят, если он не попадется в нее!

* * *

Карета быстро катилась по дороге, обрамленной величественными тополями. Вокруг зеленели поля, в кронах пели птицы. Вдалеке, на холме, возвышались две зубчатые башни поместья Кроули. Желтая дорога петляла под холмом, словно нить из клубка, запутанная проказничающим котом, и доктор вздохнул: поездка изрядно его утомила. Несмотря на солнечную погоду, дни стояли промозглые. Он поплотнее обернул шарф вокруг шеи и пожалел, что не захватил перчаток.

Холмс в радостном возбуждении потер руки.

– Наконец-то, Ватсон, наконец-то! Я рад, что Лондон остался далеко. Мы погрязли в его мещанском болоте!

– Однако это весьма милое болотце, – возразил его спутник. – С лучшим в городе чаем. Бьюсь об заклад, здесь нам такого не предложат.

– Миссис Хадсон непревзойденная женщина, это верно. Ее кухня выше всяких похвал. Но ваши мысли, Ватсон, определенно заняты не тем, чем следует! Разве сердце ваше не стучит учащенно в предвкушении дела, которое нас ожидает?

Ватсон прислушался к себе. Нет, ничего не стучало.

Он улыбнулся, глядя как по мере приближения к поместью волнение все сильнее охватывает его обычно хладнокровного друга. Однако когда карета въехала во двор и, сделав широкий круг, остановилась, Холмс вновь стал самим собой: спокойным, выдержанным, бесстрастным детективом.

Лучшим детективом Англии.


Телеграмму Лестрейда они успели обсудить по дороге.

– На первый взгляд дело кажется несложным, – говорил Шерлок, рассматривая однообразный, но приятный пейзаж за окном. – Однако вы же знаете инспектора, Ватсон. Он способен ничего не найти даже там, где на карте нарисован крестик и подписано «рыть здесь».

– Но речь точно об убийстве?

– Вне всяких сомнений. Бедная женщина была задушена подушкой во сне.

– Сама миссис Кроули?

– Да, владелица поместья. Кроме нее, как следует из телеграммы, в доме постоянно проживают ее младший брат Роджер, ваш коллега доктор Челли, компаньонка и двое слуг, пожилая семейная пара. Не замечаете ничего особенного?

Карета сильно накренилась на повороте, жалобно скрипнули рессоры.

– Особенного? Пожалуй, нет.

– А как же доктор, неотлучно находящийся при хозяйке поместья? Миссис Кроули либо была серьезно больна, либо относилась к тому типу женщин, которые получают удовольствие от смакования несуществующих болячек.

Ватсон привстал:

– Кажется, подъезжаем!


Из окна галереи на карету, запряженную серой парой, смотрели двое: хмурый узкогубый человечек, сильно сутулящийся и имеющий привычку держать руки в карманах, и высокий голубоглазый юноша с ярким румянцем во всю щеку. Первый был уже хорошо известный читателю инспектор Лестрейд, второй – не столь хорошо, но тоже известный Том Атчесон, констебль.

– …взял с собой, поскольку не хочу расширять круг посвященных, – буркнул Лестрейд, заканчивая разговор, – и рассчитываю на ваше молчание. Ясно?

– Так точно, инспектор!

– Скоро подъедет детектив Моррисон. С ним можно быть совершенно откровенным. Он введен в курс дела.

Скривив губы, Лестрейд наблюдал, как из кареты выбирается долговязый джентльмен, а за ним следует второй, коренастый и пониже ростом.

– Добро пожаловать в Кроули, иммигрант! – Лестрейд обнажил в недоброй улыбке мелкие зубы.

В глубине коридора послышались тихие шаги. Атчесон обернулся и увидел седовласого, но подтянутого и все еще красивого джентльмена в щегольском жилете. Тот спустился по лестнице, не заметив их. Констебль уже знал, что это врач покойной, Сайрус Челли.

– Так как же вы собираетесь загнать Холмса в ловушку, сэр? – спросил он, понизив голос.

Лестрейд дождался, пока прославленный сыщик и его компаньон скроются в доме, и двинулся прочь от окна. Констебль последовал за ним. Они зашли в библиотеку, но инспектор не открывал рта до тех пор, пока не осмотрел всю комнату, заглянув даже за шторы. Лишь убедившись, что кроме них здесь никого нет, он опустился в кресло.

– Убитая – Маргарет Кроули, вдова, шестидесяти трех лет. Страдала от неизлечимого заболевания желудка. Да сядьте же, Атчесон – когда вы торчите как столб, то действуете мне на нервы!

Констебль придвинул стул и сел на самый краешек.

– Убил ее младший брат, Роджер Харт, – невозмутимо добавил Лестрейд, и Атчесон изумленно воззрился на него.

– Как вы узнали, сэр?

Инспектор усмехнулся.

– Это не составило труда: мистер Харт сознался сам. По его словам, он не мог больше наблюдать, как мучается его сестра. Боли действительно были очень сильны, и морфий последнее время помогал все меньше.

– То есть это было убийство из милосердия! – Атчесон озадаченно потер переносицу.

– Из милосердия или нет, а все же оно остается преступлением, – сердито бросил Лестрейд. – И это правильно! Не переношу новомодные веяния. Нынче публика кидается искать оправдания любому, кто должен болтаться на виселице. Лишь Господь Всемогущий имел право судить, настала ли пора Маргарет Кроули покинуть этот мир. Поступку Роджера Харта нет оправдания.

Констебль Атчесон промолчал.

– Слуги показали, что мистер Харт действительно был очень близок с сестрой, – слегка успокоившись, продолжал инспектор, – и тяжело переживал ее болезнь. Она сама умоляла его избавить ее от мучений.

– Этому можно верить, сэр?

– Несомненно: доктор Челли заявил, что пациентка просила об этом и его. Он отказался. А Роджер Харт оказался слабее духом.

Лестрейд вдруг подскочил как укушенный, бесшумно подкрался к двери и выглянул наружу. Увиденное успокоило его: он вернулся и продолжил рассказ.

– Чтобы брат избежал подозрений в убийстве из корысти, миссис Кроули публично вычеркнула его из списка наследников. Они рассчитывали, что, совершив злодеяние, Роджер Харт имитирует ограбление и случайное убийство. Полгода назад в окрестностях орудовала банда некоего Кармайкла, главаря так и не поймали, и Харт с сестрой задумали все списать на него. Маргарет Кроули последнюю неделю ночевала в спальне на первом этаже – там есть окно, не забранное решеткой. Часть украшений Харт унес и спрятал заранее.

– И что же нарушило их замыслы, сэр? – спросил Атчесон.

– Священник, слишком добросовестно относящийся к своим обязанностям. Посреди ночи он возвращался домой после причащения какого-то бедолаги, вздумавшего помереть (в отличие от миссис Кроули, своей смертью!). Проходя мимо поместья, он увидел в освещенном окне, как мужчина душит Маргарет Кроули. Старик в ужасе поднял тревогу, Харта схватили, и он тут же во всем сознался.

Лестрейд откинулся в кресле и торжествующе осведомился:

– Теперь вам ясен мой план?

– Боюсь, сэр, не совсем.

– Ну как же! Нам достоверно известно, кто убийца. А Холмсу – нет.

По лицу молодого констебля было очевидно, что он по-прежнему блуждает в темноте неведения. Тогда Лестрейд решил зайти с другой стороны.

– Вы же сами говорили мне о превосходном обонянии дор-орсейцев. Вспомните, как Холмс буквально роет носом землю, расследуя дело! Как приникает лицом к уликам!

– Вы хотите сказать, сэр, – после недолгих размышлений начал Атчесон, – что все преступления мистер Холмс расследовал с помощью своего феноменального нюха?

Лестрейд всплеснул руками.

– Разумеется! Неужели вас не наводила на подозрения его способность раскрыть любое дело? Ясно как божий день, что это не в человеческих силах! Но мы обернем его способности против него.

Констебль внезапно прозрел.

– Вы хотите подставить Холмсу фальшивого убийцу!

Инспектор одобрительно ухмыльнулся:

– Именно так, Атчесон. Все продумано! Над местом преступления работали двое суток, и теперь все улики до одной ведут к доктору Челли.

Он раскурил сигару и закинул ногу на ногу с самодовольным видом.

– Но… как же настоящий убийца? Как же брат?

– В разговоре с Холмсом он будет все отрицать. – Лестрейд с удовольствием выпустил в воздух кольцо сизого дыма. – Ему обещали заменить повешение заключением, если он убедительно сыграет свою роль.

Констебль Атчесон в волнении поднялся со стула.

– Значит, если Шерлок Холмс – человек, он должен решить, что преступник – доктор Челли, поскольку все свидетельствует об этом. А если он тот, о ком мы думаем…

– …он выдаст нам Роджера Харта, настоящего убийцу.

– Но не может ли он каким-либо хитроумным способом выйти на него, игнорируя подставные улики?

– Исключено! – отрезал Лестрейд. – Ему противостоят лучшие умы Скотланд-Ярда! Ложная история такова: доктор Челли, неразумно ведя свои дела, обеднел и стал нуждаться в деньгах. Он знал, что по завещанию Маргарет Кроули ему достанется приличная сумма.

– Это соответствует истине?

– Да, в завещании он упомянут. На месте преступления все выглядит так, будто Челли задушил пациентку и скрылся. Однако за ним следом пришла его любовница, Молли Пейн, компаньонка покойной. Желая защитить возлюбленного, она уничтожила улики, оставленные им.

– Не слишком ли сложная постановка, сэр?

– Как раз такая, которая подходит для Холмса. Он любит запутанные расследования. У него не должно быть сомнений, что дельце оказалось нам не по зубам.

Атчесон, забыв о субординации, нервно мерил шагами комнату. Дойдя до шкафа с книгами, он остановился и обернулся к инспектору, развалившемуся в кресле:

– Но какие же улики должны навести его на эскулапа? Ведь вы сказали, что его любовница уничтожила следы.

– Не полностью! На шторах, которые доктор якобы задернул перед убийством, остались пятна от лекарственного препарата – одного из тех, с которыми он имеет дело. Средство прочно въелось в его пальцы. Эти пятна, не замеченные Молли Пейн, и должны бы навести нашего гениального сыщика, – при этих словах Лестрейд сморщился, как от зубной боли, – на подозрение, кто убийца. Как видите, состряпано весьма и весьма убедительно! Если Холмс ориентируется на настоящие улики, он не сможет не принести нам на блюдечке доктора Челли.

– И вы убеждены, – медленно проговорил Атчесон, – что мистер Холмс не распознает подтасовки улик…

Лестрейд оскалил зубы в усмешке.

– Он даже не будет пытаться. Его ведет нюх, как охотничьего пса. А вся эта болтовня про дедукцию – просто чушь для отвлечения внимания! Мы подготовили самую убедительную мистификацию в истории, и если Холмс не поверит в нее, значит, он не человек. Тогда Комитет Контроля и Очищения возьмется за него, и все проклятые дор-орсейские боги не помогут этому лживому чужаку.

* * *

– Что скажете, Ватсон?

Холмс выпрямился и обвел небольшое помещение проницательным взглядом.

Они стояли в спальне, где была задушена Маргарет Кроули. Светлая и со вкусом обставленная, эта комната, однако, производила гнетущее впечатление. Не только из-за событий, предшествовавших их приезду, но и потому, что в стены ее въелся тяжелый лекарственный запах.

– Кто-то поработал здесь до полиции, – не раздумывая, откликнулся доктор. – Вероятно, убийца заметал следы преступления.

– Мне было бы очень любопытно послушать ваш ход рассуждений.

Ватсон рассмеялся:

– А мне будет любопытно послушать, с какой легкостью вы их опровергнете, по вашему обыкновению. Но все-таки рискну. Во-первых, подушки.

Доктор указал на изящный голубой диван с гнутыми ножками. В одном углу его громоздились друг на друга семь подушечек, одна другой меньше.

– Подушка, которой задушили жертву, предпоследняя снизу. Ее выдернули, чтобы прижать к лицу миссис Кроули. Но тогда остальная пирамида непременно должна была развалиться, она же высится, сложенная аккуратно, как по линеечке.

– Разумно, – согласился Холмс. – Что-то еще?

– Спала ли миссис Кроули или нет, она должна была проснуться и начать сопротивляться убийце. При удушении люди непроизвольно размахивают руками. Но взгляните на столик возле изголовья!

Шерлок Холмс одобрительно кивнул:

– Все многочисленные склянки расставлены с аккуратностью.

– Вот именно! Хоть одна, но упала бы! Кто-то поднял их и вернул на свои места.

– Вы приятно удивляете меня, дорогой Ватсон!

– Это еще не все! – Приободренный похвалой, доктор уверенно подошел к прелестному резному шкафчику с выдвижными ящиками. – Здесь явно не хватает драгоценностей.

– Отчего вы так решили?

– Восемь секций из пятнадцати пусты. По потертостям на краске можно определить, что ящички часто выдвигали. Но зачем выдвигать пустые ящики? Они были заполнены, следовательно, грабитель похитил украшения, а затем привел шкаф в надлежащий вид.

Холмс зааплодировал.

– Браво, доктор!

Ватсон шутливо поклонился. Холмс сцепил пальцы в замок и проницательно взглянул на него:

– Может быть, у вас есть версия, кто убийца? И для чего он так старательно складывал подушки и расставлял по местам склянки?

– Миссис Кроули задушила горничная, – предположил доктор Ватсон. – Супруга пожилого слуги, что встречал нас. Мне знаком этот тип: строгая, суровая женщина, всю свою жизнь подчинившая долгу. Если Маргарет Кроули в чем-то обманула ее ожидания, с горничной сталось задушить ее, мстя за порушенные надежды.

– Например, если она узнала, что ее не вписали в завещание?

Ватсон согласно кивнул.

– Но как вы объясняете, что все приведено в порядок?

– Очень просто: она пребывала в состоянии шока. Люди часто обращаются к рутинным действиям в самых ужасающих ситуациях. Помните кухарку, которая, прикончив грабителя, отправилась чистить порей? Здесь произошло то же самое. Что скажете, Холмс – я прав?

– Дайте мне минуту – и я отвечу на ваш вопрос.

Шерлок Холмс медленно обошел комнату. Ноздри тонкого носа его затрепетали, когда он приблизился к окну. Холмс согнулся, зачем-то обнюхал край темно-зеленой бархатной портьеры и даже лизнул ее. Затем он опустился на корточки и тщательно осмотрел ковер, особое внимание уделяя его краям. Как доктор ни вглядывался, ему не удалось понять, что привлекло столь пристальное внимание его друга, и он с молчаливым удивлением наблюдал за его действиями.

Наконец Холмс поднялся и отряхнул колени:

– Вы правы в посылках, мой друг, но ошибаетесь в выводе. На этой сцене присутствовал совершенно другой человек. Он появился здесь после убийцы, и нынешний вид этой спальни – целиком дело его рук.

– Сообщник?

– Не уверен, – пробормотал Холмс, – не уверен…

– Но отчего вы исключили горничную?

– Ковер! Присмотритесь к нему, Ватсон.

Доктор медленно обошел по периметру весьма потрепанного вида восточный ковер. Но лицо его, обращенное к Холмсу, выразило лишь недоумение:

– И все-таки не понимаю. Насколько я могу судить, на нем нет ни пятен крови, ни следов обуви…

– Ну как же! Ведь он лежит совершенно ровно!

– Ну и что?

Холмс с легкой досадой покачал головой.

– Вы не даете себе труда присмотреться, Ватсон. Видите разницу в цвете досок пола? В одном месте они выцвели от солнца, а в другом по-прежнему ярки? И лак – обратите внимание, лак почти стерся кое-где!

Доктор прищурился. Теперь он ясно видел, о чем говорит Холмс.

– Но я по-прежнему не понимаю… – начал он, и вдруг запнулся. – Постойте-ка. Ковер первоначально лежал не так!

– Наконец-то! Разумеется, он лежал не так. Этому ковру очень много лет, и когда-то он был брошен на пол не совсем ровно, что отчетливо видно по границе светлых и темных областей на половицах. Они сохранили первоначальный цвет там, где были закрыты от солнечных лучей и шаркающих подошв. Но если мы вернем все в исходное состояние…

Холмс наклонился и одним точным движением сдвинул цветной квадрат почти на десять дюймов левее. Теперь ковер и полоса на полу совпали.

– Видите, Ватсон? Тот, кто прибирался в этой комнате, не обратил внимания на такую мелочь. Он положил сдвинутый убийцей ковер ровно, не догадываясь, что теперь тот не на месте. Ответьте – разве горничная, служившая в доме сорок лет, допустила бы такую ошибку?

Ватсон вынужден был признать, что его друг прав.

– Но тогда я и подавно не понимаю, что произошло! Отчего вы думаете, что здесь было два человека? Возможно, убийца сам привел комнату в порядок.

Холмс покачал головой.

– Нет, Ватсон, преступник устранил бы только следы своего вмешательства, а их было не так много. Что же мы видим здесь? Даже книги, которые покойная читала перед смертью, сложены в ровную стопку. Вряд ли это дело ее рук – при болях тяжело дается каждое лишнее движение.

Он склонился над подоконником, принюхиваясь. Солнце, вышедшее из-за облаков, осветило острые черты его лица.

– Во всем происходящем есть какая-то неувязка… – бормотал Холмс, морща лоб. – Неправильность, никак не дающаяся мне!

– Почему вы так думаете?

– В первую очередь из-за портьеры.

– А с ней-то что не так?

– На оборке отпечатки пальцев, пропитанных сонной настойкой, куда входит одна часть дурмана, две части лаванды, две хмеля и хорошо известная вам беладонна.

– Так мы имеем дело с врачом!

– Или с тем, кто пытался выдать себя за него. Отпечатки свежие – дурман еще не выветрился и сохранил свой горьковатый привкус. Ткань трогали меньше суток назад.

Холмс выпрямился и решительно заключил:

– Настало время поговорить со всеми обитателями этого дома.


Мистер Харт, младший брат покойной


– Я не убивал свою сестру, – сказал очень бледный Роджер Харт.

– А кто-то утверждает обратное? – молниеносно парировал Шерлок.

Роджер открыл рот и снова закрыл.

– Н-нет, – выдавил он, наконец. – Просто мне казалось, вы меня подозреваете.

Младший брат покойной миссис Кроули оказался худощавым малокровным мужчиной с измученным лицом. На щеках его пробивалась клочковатая рыжеватая щетина, веки были воспалены.

– Когда меня позвали, она была уже мертва.

Он упорно старался не встречаться глазами ни с Шерлоком Холмсом, ни с его другом. Но когда молчание стало невыносимым, поднял взгляд и уставился на знаменитого сыщика с плохо скрытым вызовом.

– Расскажите о ее последних двух днях, – попросил Холмс, словно не замечая этого.

– Все было как обычно, – после короткой паузы ответил Харт. – Она много читала, мы разговаривали, обсуждали общественную жизнь. С Маргарет самая скучная тема становилась занимательной. Вы знаете, – неожиданно спросил он, – что она фактически заменила мне мать?

– Я слышал, вы с ней рано осиротели, – уклончиво ответил Холмс.

– Мне было пять, а Маргарет девятнадцать. Она посвятила мне свою жизнь. Даже мужа выбрала не по любви, а по расчету, только расчет был на его отношение к детям.

Лицо Харта просветлело от воспоминаний.

– Джонатан был человеком исключительной доброты. Кто-то назвал бы его скучным и недалеким, но мне всегда было с ним… тепло. – Он слабо улыбнулся. – Мы прекрасно ладили, но боюсь, Маргарет чувствовала себя рядом с ним не слишком счастливой. В юности я не задумывался над этим. Мне пришлось дожить до сорока, чтобы осознать, сколь многим я ей обязан.

– У вас есть предположения, кто мог убить ее?

На этот раз Роджер Харт посмотрел прямо в глаза Шерлоку Холмсу. И в голосе его звучала неподдельная боль, когда он отчеканил:

– Кто бы это ни сделал, убийца будет гореть в аду!


Молли Пейн, компаньонка убитой


Ватсон ожидал увидеть пожилую даму, но Молли на вид было не больше тридцати пяти. Длинное смуглое лицо с большими печальными глазами казалось сошедшим с картин великих мастеров прошлого. Во всяком случае, именно так подумал про себя Джон Ватсон.

Тем разительнее был контраст с ее словами.

– Я никогда не питала пылкой привязанности к Маргарет! – с порога заявила она.

Очарованность доктора Ватсона этим романтичным созданием несколько поутихла.

– Она была жесткой, требовательной и эгоистичной, – продолжала Молли. – Испортила жизнь своему младшему брату!

– Испортила? – не удержался он.

Большие удивленные глаза обратились к нему.

– Надеюсь, вы не считаете ее благодетельницей? Она всю жизнь ворковала над Роджером, притворялась, что только ради него согласилась на брак с богатым, но безобидным тупицей!

– А на самом деле? – спросил Холмс.

Молли пожала плечами:

– Маргарет хотела получить состоятельного муженька и добилась своего. Все остальное – сказки для младшего братца.

Она сложила на коленях руки. Проследив за коротким взглядом своего друга, доктор Ватсон заметил то же, что и Холмс: кисти у мисс Пейн были бы очень красивы, если бы впечатление не портили безжалостно обкусанные ногти.

– Ей нравилось держать Роджера при себе! – с насмешкой пояснила она. – Он мог бы жениться, если бы не старшая сестра. Но ко всем его увлечениям она была безжалостна!

На щеках Молли вспыхнул болезненный румянец.

– А доктор Челли! – горячась, продолжала она. – Маргарет притворялась больной, лишь бы он не отходил от нее! Она обожала внимание!

– Разве ее не мучили боли? – возразил Холмс.

Мисс Пейн осеклась.

– Последние дни ей приходилось нелегко, – неохотно призналась она. – Ее стоны никому не давали спать. Но я бы не удивилась, окажись и это притворством.

Холмс задумчиво склонил голову набок.

– Вы не слишком теплого мнения о Маргарет Кроули, – сдержанно заметил он. – Что же побудило вас провести в ее доме почти полтора года?

Румянец на впалых щеках Молли Пейн стал ярче.

– Нужда в деньгах, – в тон Холмсу ответила она. – Маргарет, при всех ее недостатках, никогда не была скупердяйкой.


Сайрус Челли, врач


Из всех обитателей поместья доктор Челли владел собой лучше прочих.

– Да, миссис Кроули очень страдала физически. Нет, я понятия не имею, кто мог ее убить. Знал ли я, что она оставила мне наследство? Предполагал. Она тепло относилась ко мне, хотя порой была резковата. Обижался? Нет, мистер Холмс. Я знаю, что такое терпеть боль. По сравнению со многими пациентами, проклинающими врачей, Маргарет вела себя просто героически. Доктору Ватсону как моему коллеге должно быть отлично известно, на что бывают способны тяжелые пациенты.

Сайрус Челли скрестил руки на груди. Лицо его выглядело бы благородным и почти одухотворенным, если бы не чрезмерно выдающийся вперед подбородок. Он придавал чертам доктора Челли что-то грубое.

– Вы заходили в ее спальню вечером перед нападением? – спросил Холмс, внимательно разглядывая монограмму на его жилете.

– В этом не было нужды. С обычными процедурами вполне справлялась ее горничная или компаньонка.

– Молли Пейн посещала миссис Кроули в ту ночь? – быстро спросил Холмс.

Это был единственный момент, когда Ватсону показалось, что Сайрус смутился.

– Нет… то есть да… Я не уверен. Вам лучше спросить у нее самой.


Дороти О’Нил, служанка


Горничной, неприязненно взиравшей на сыщика, Холмс задал только два вопроса.

– Вы задергивали портьеры перед тем, как покинуть спальню миссис Кроули?

Пожилая женщина негодующе воззрилась на него:

– А как же! Мало ли кого черти принесут! Негоже всяким оборванцам таращиться в окно к моей хозяйке!

Глаза ее увлажнились. Грубые пальцы судорожно мяли и комкали платок.

– Кто, по-вашему, мог убить ее? – мягко спросил Холмс.

Ответ горничной прозвучал неожиданно:

– Кто это сделал, мне неведомо, сэр. Но он оказал ей добрую услугу, да простит меня Господь за такие слова! – женщина всхлипнула. – Уж так она мучилась, моя бедняжка, что последние дни и говорить не могла от боли.

Когда за ней закрылась дверь, Холмс обернулся к другу. На губах его играла улыбка.

– Что ж, мой друг, картина начинает вырисовываться!

* * *

Если бы бульдог, обладающий крайне воинственным характером, мог принять человеческий облик, он, без всякого сомнения, стал бы детективом Моррисоном. Так подумал молодой констебль Атчесон, рассматривая детектива.

Моррисон был кривоног, мясист, толст и при этом проворен. Первое, что он спросил: «Холмс уже здесь?», и, получив утвердительный ответ, обнажил в улыбке желтые зубы.

– Мы возьмем его, как только он огласит имя убийцы! Готов поспорить на что угодно, это будет Роджер Харт! Оружие при вас, Лестрейд?

– Само собой! Надеюсь, вы тоже пришли не с пустыми руками.

Моррисон хохотнул, приняв вопрос за шутку. Констебль Атчесон отвел взгляд.

За детективом прочно закрепилась слава ретивого служаки. Моррисон всей душой радел за избавление Англии от преступности, был опытен и бесстрашен. Вместе с тем он на дух не переносил все новшества, а к девяти расам Гостей испытывал такую острую ненависть, что это даже перестало быть предметом шуток. Пыл Моррисона не смешил, а пугал. Никакие достижения чужих цивилизаций, используемые человечеством, не могли оправдать в его глазах самого факта присутствия на земле тенри или юсэев.

В своей ненависти Моррисон был последователен и непоколебим. Когда его маленькую дочь вылечили от лихорадки с помощью средств миссии Тенри (лекарство добывалось из слюны самок), детектив ничуть не смягчился. «То была воля Господа – с помощью проклятых гадин спасти мою Нэнси! – заявил он. – Так Всевышний не дает мне забыть о них. У-у, мерзкие отродья!»

Штаб Лестрейда из библиотеки переместился в столовую. Отсюда удобнее было контролировать перемещения всех обитателей дома. К тому же Лестрейд велел старому слуге докладывать ему обо всех действиях Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

– Просили подать пальто, – пробурчал тот, зайдя в столовую. – В смысле, мистер Холмс и друг его.

Моррисон привстал:

– Надеюсь, он не вздумает бежать!

– Холмс? – фыркнул Лестрейд. – Никогда! Он так твердо убежден в том, что вокруг него глупцы, что чувствует себя в полной безопасности.

«Хотя никто не находится в такой опасности, как умный человек среди глупых», – добавил про себя Атчесон.

Лестрейд подошел к окну и удовлетворенно усмехнулся, заметив две фигуры, вышедшие в сад. Нервозность его исчезла, он подобрался, как хищный зверь перед нападением.

– Холмс ни о чем не подозревает, – медленно проговорил он, не сводя глаз с высокого человека в пальто и шляпе. – Сейчас он обойдет поместье, на ходу придумывая для Ватсона объяснение своей «догадке». Затем направится в южное крыло, где живет Роджер Харт. Поговорит с ним, вернется к нам, объявит, что дело раскрыто! И вот тогда…

В наступившей тишине послышался щелчок. Атчесон обернулся и увидел, что Моррисон деловито проверяет барабан револьвера.

Констебль поежился.

– Вы так уверены в этом, сэр?

Моррисон и Лестрейд одновременно рассмеялись.

– Он уже знает, кто убийца, – заверил инспектор. – Ему не требовалось разговаривать с ними – достаточно было обнюхать каждого. Теперь Холмсу нужно лишь время. Не так-то просто сочинить убедительную версию расследования!

– Куриные мозги ему в помощь! – Моррисон сунул револьвер в кобуру.

– Почему куриные?

– А вы не знали, Атчесон? Дор-орсейцы ближе к птицам, чем к людям. Их так называемые стрелы – это перья!

Холмс и Ватсон скрылись среди деревьев. В столовой наступила тишина, нарушаемая только пением птиц. Молчание затягивалось. «Неужели сбежал?» – с робкой надеждой подумал Атчесон.

Но тут две фигуры, высокая и пониже, вновь появились из-за разросшихся кустов.

– Все как я предсказывал! – Лестрейд нервно облизнул губы. – Возвращаются. Идут к южному крылу. Хо-хо! Попался, тварь!

И тут Атчесон не выдержал.

– За что вы так ненавидите его, сэр?

Инспектор и детектив обернулись к нему. Один уставился озадаченно, второй мрачно. Под их тяжелыми взглядами Атчесону стало не по себе, но отступать он не привык.

– Я лишь хочу понять, с-сэр, – запинаясь, начал он, – в чем состоит страшная вина дор-орсейцев. Я много слышал об этом, но так и не разобрался, что плохого в том, чтобы единственный дор-орсеец помогал нам расследовать преступления. Даже если он использует нюх…

Моррисон побагровел так, что Атчесон испугался за его жизнь.

– Тебе недостаточно того, что они хотят завоевать нас, паршивый сопляк? – рявкнул он.

Лестрейд прижал палец к губам. Но голос Моррисона все равно дрожал от плохо сдерживаемого гнева, когда детектив прохрипел:

– Это шпионы врага в твоей стране, констебль! И твои сомнения – предательство и измена!

Атчесон побледнел – трудно сказать, от гнева или от страха.

– Дор-орсейцы не шпионят для своего мира! – воскликнул он. – Они просто бегут оттуда. Да, им нужна власть. Но никто пока не доказал, что этой властью они станут злоупотреблять во вред людям.

Лестрейд вмешался:

– Что я рассказывал про два года и матку Тен?

– Простите, сэр, но вы ошибаетесь, говоря о попытке того дор-орсейца изменить законы! – Атчесон обернулся к нему, ощущая, как пылают уши. – К тому же на Тенри вообще нет законов в нашем понимании. Они руководствуются коллективным чутьем высших маток и двух самцов-наследников. У них очень сложная система распространения их воли на все сообщество. – Он несколько смешался и добавил, будто оправдываясь: – Мы это изучали. Дор-орсеец, о котором вы вспоминали, хотел перевезти на Тенри свою семью. Это всего два с половиной индивидуума.

– И что с ним за это сделали? Приговорили к смерти! Значит, на Тенри подходят к этому так же, как на Земле!

– Они растворили его в своих особях, – возразил Атчесон.

– То есть казнили!

– То есть растворили в себе, – настаивал констебль. – Для Тенри это милость, а не наказание. Отныне он будет жить в трех высших матках.

Моррисон загоготал.

– Слышь, Атчесон, ты сам-то согласился бы жить в трех высших матках, а? Сожрали они его, тут и думать нечего!

Констебль сдержался, но это стоило ему больших усилий. «Эти двое не знают, о чем говорят, – подумал он. – И они доставят Шерлока Холмса в Комитет по Контролю, где его… вычистят. Потому что там сидят такие же, как они, и тоже чертовски боятся».

Лестрейд снисходительно похлопал его по плечу:

– Послушай, парень, ты многого не понимаешь. Даже если дор-орсейцы вовсе не собираются перетаскивать сюда свой по-дурацки устроенный мир, их не должно здесь быть. Они слишком превосходят нас!

– И хотят нас уничтожить! – прорычал Моррисон.

Атчесон резко обернулся к нему, потеряв терпение:

– Это полнейшая чушь!

– Достаточно и первого факта, – спокойно заверил Лестрейд.

Констебль осекся.

– Пойми, мальчик мой: каждый, кто превосходит нас – враг. Ибо он показывает нам нашу ничтожность.

– Или наши возможности, сэр!

Лестрейд взмахом руки отмел его нелепое высказывание.

– Нам никогда не догнать этих тварей. Они биологически совершеннее нас, Атчесон. Ты понимаешь, что это значит?

– Но ведь и люди отличаются друг от друга!

– И это весьма паршиво. Будь моя воля, все были бы равны.

Том Атчесон открыл рот и не нашелся, что ответить.

– Я могу год за годом расследовать убийства и ограбления, – вкрадчиво проговорил Лестрейд, не спуская с него глаз. – Я могу набраться опыта, выучить повадки всех преступников Лондона. А потом придет Шерлок Холмс и раскроет дело лишь потому, что его рецепторы лучше моих приспособлены к улавливанию чужих запахов. Верите ли, констебль, меня это категорически не устраивает.

Атчесону уже нечего было терять.

– Разве это не есть суть зависти, сэр?

– Я предпочитаю называть это чувством справедливости, – ухмыльнулся Лестрейд. – На нем стоит наше общество!

А Моррисон, похлопав себя по кобуре, убедительно добавил:

– И будет стоять. Аминь!


Атчесон больше не говорил ни слова. Он стоял у другого окна и смотрел на небо, где вились облачные жгутики, похожие на бараньи хвосты. Ему не хотелось видеть, как Шерлок Холмс идет в южное крыло, и он с радостью закрыл бы глаза, чтобы не смотреть, как тот возвращается. Это означало лишь одно: все идет по плану Лестрейда.

– Ну, что я говорил! – с напускным спокойствием заметил инспектор. – Подходит. Детектив, приготовьтесь.

Из южного крыла выскочил Роджер Харт и двинулся в парк шатающейся походкой.

– Расколол его Холмс, – просипел Моррисон.

Но на Харта Тому Атчесону было наплевать.

«Поверни, поверни! – мысленно уговаривал он того, кто неумолимо приближался к столовой. – Ты же умнее нас всех, вместе взятых! Сообрази, что дело нечисто! Беги отсюда! Тебя никто не найдет!»

Он вспомнил семью, спасенную Холмсом от «кентерберийского привидения». Вспомнил простых людей, которым помогал прославленный сыщик. Вспомнил нашумевшую историю о пестрой ленте, благодаря которой была вскрыта целая сеть торговли контрабандными тварями с Рубежа – планеты, до тех пор считавшейся совершенно законопослушной.

«Спасайтесь, мистер Холмс! Мне плевать, кто вы такой на самом деле. Этот мир видел от вас только хорошее. Я не хочу участвовать в том, что сейчас произойдет».

Шаги в коридоре.

– Моррисон!

– Давно наготове, – прорычал инспектор.

Стук в дверь. Один, другой, третий раз.

– Да-да, Холмс! – крикнул Лестрейд. – Входите, мы давно вас ждем!

Дверь отворилась, и худощавый джентльмен с умным нервным лицом и острым носом, похожим на птичий клюв, шагнул через порог.


За полчаса до описываемых событий


– Картина вырисовывается?! – переспросил Ватсон, не веря своим ушам. – Вы шутите, Холмс?

– Ничуть!

– Но мы не нашли ничего, что могло бы навести нас на отгадку! Обстоятельства этого дела выглядят крайне запутанными!

– И тем не менее, достаточно потянуть за одну ниточку, чтобы все встало на свои места.

Холмс поднялся.

– Давайте прогуляемся, пока не стало смеркаться. Дело оказалось значительно проще, чем я думал. Полагаю, уже завтра утром мы сможем вернуться в Лондон!

Озадаченный Ватсон последовал за другом.

Они вышли в сад, где тени деревьев наслаивались друг на друга. Солнце золотило края листьев.

– Не буду томить вас, дорогой Ватсон, – сказал Холмс, взглянув на лицо друга. – Все улики приводят нас к заключению: убийца – Роджер Харт!

Доктор остановился.

– Как? Почему?!

– Все очень просто! – Холмс увлек друга под сень раскидистых вязов, окаймлявших парк. – Старых слуг я исключил сразу: они ничего не приобретали от смерти Маргарет Кроули. Кто остается в подозреваемых?

– Компаньонка, врач и брат.

– Верно. Мы с вами пришли к выводу, что сперва убийца задушил Маргарет Кроули, а потом кто-то другой пытался замести за ним следы, однако осуществил это весьма странным образом: оставив одну, но крайне важную улику!

– Следы на портьере?

– Именно, Ватсон!

Они побрели по узкой дорожке, петлявшей среди деревьев.

– Но ведь это вполне объяснимо, – отозвался доктор, кутаясь в шарф. – Тот, кто уничтожал отпечатки, ничего не мог сделать с портьерой.

– О, нет! Он мог отпороть оборку, на которой остались следы.

– Лишь в том случае, если заметил их.

– Их невозможно не заметить, Ватсон. Вернее, их невозможно не почувствовать. Вы, без сомнения, обратили внимание на запах в спальне?

– На едкую лекарственную вонь? Я списал ее на содержимое тех пузырьков, что стояли возле постели покойной.

– Нет-нет, дорогой друг, так пахнет именно сонная смесь с дурманом! Человек, пришедший в комнату покойной, не мог этого не знать. И вот еще что очень важно: нас пытались убедить, что убийца задергивал штору, чтобы защитить себя от взглядов снаружи. Однако дело обстояло с точностью до наоборот! Штора уже была задернута, когда он явился к Маргарет Кроули – вспомните свидетельство горничной! Вам не кажется, что в этом свете его действия приобретают совершенно иной оттенок? И становится ясно, что это было не два человека, а один, пытающийся сбить нас со следа!

Ватсон остановился и щелкнул пальцами:

– Он не заметал следы! Он подставлял врача!

– Именно так! И кто же был в этом заинтересован? Женщина, влюбленная в Сайруса Челли настолько, что вышивает монограммы на его жилете (вы, конечно, заметили, что он левша, а стежки проложены правшой?). От волнения грызущая ногти, как ребенок? Женщина, полтора года живущая с ненавистной нанимательницей лишь потому, что в одном доме с нею – он, предмет ее обожания? Никогда!

Ватсон присвистнул.

– Молли Пейн – любовница доктора Челли?

– Разумеется! Они оба ведут себя как люди, не знающие толком, скрывать им связь или нет. Итак, Молли не стала бы подставлять Челли, а он сам уж и подавно не стал бы оставлять улику против себя. Таким образом, у нас остается лишь один претендент на место убийцы.

Они вышли из-под тени деревьев и неожиданно для Ватсона оказались прямо перед южным крылом. В окне первого этажа белело чье-то узкое лицо. Доктор тихо вскрикнул, заметив его.

– Да-да, это он! – хладнокровно отозвался Шерлок Холмс. – Роджер Харт давно наблюдает за нами. У него расшатаны нервы, он в ужасе. Когда он видит полицию и нас, его охватывает паника и он уже не контролирует свою речь.

– Простите, Холмс, но что особенного сказал мистер Харт? Я внимательно слушал его и ничего не заметил…

Сыщик обошел маленький пересохший пруд и двинулся к крыльцу, не спуская взгляда с лица в окне.

– Гораздо важнее, чего он не сказал! Роджер ни разу не упомянул о том, что его сестра жаловалась на боли. Он соврал нам, заявив, что они общались как ни в чем не бывало. Полагаю, он не разговаривал с ней вовсе. Трудно как ни в чем не бывало болтать с жертвой, к убийству которой ты готовишься.

Ватсон содрогнулся, представив, как Роджер Харт прятался по углам, словно крыса, избегая общения с любящей его сестрой.

Они приблизились к входу в южное крыло.

– Нам осталось выяснить лишь одно, – сказал Шерлок, расстегивая пальто.

– Что же?

– Зачем он раздвинул шторы.

– Вы всерьез полагаете, что это важно? – озадачился Ватсон.

– Самое важное, что есть во всей истории!


Роджер Харт распахнул дверь своей комнаты раньше, чем они подошли. Он дожидался их, прислонившись к косяку – бледный, взлохмаченный.

– Портьеры! – крикнул Холмс еще издалека. – Зачем вы раздвинули их?

Роджер молча помотал головой. Губы его прыгали на обескровленном лице.

– Так зачем? – резко повторил Холмс, приблизившись.

Ватсон со смесью жалости и брезгливости смотрел на лицо убийцы.

– Я… Не… – просипел тот.

Холмс нахмурился.

– Ну же, мистер Харт! Довольно лжи! Ответьте на один вопрос – и я оставлю вас наедине с вашей совестью! Шторы были задернуты: горничная вашей сестры внимательна и добросовестна. Зачем вы открыли окно?

Роджер сник.

– Маргарет хотела взглянуть на звездное небо, – прошептал он. – Я не в силах был отказать ей в последней просьбе. Это меня и погубило.

Глаза его закатились, и Роджер Харт начал сползать по стене. Ватсон подхватил его, и вместе с Холмсом они затащили почти бесчувственное тело в комнату.

Когда в Харта влили бренди, щеки его порозовели. Он открыл глаза и попытался сесть.

– Лежите! – приказал Холмс. – Вы убили сестру, желая помочь ей?

– Маргарет… Она просила об этом. Я не хотел! Но отказать ей было свыше моих сил! Если бы вы знали, в каком аду она жила! А вместе с ней и я.

Ватсон заставил беднягу глотнуть еще бренди. Харт окончательно пришел в себя, но руки его мелко дрожали.

– Вы спрашивали о портьерах… – слабо проговорил он. – Почему? При чем здесь они?

Сыщик склонился над ним.

– Я опасался, что у вас есть сообщник и таким образом вы подавали ему сигнал: «дело сделано». Рад, что это не так.

Роджер нашел в себе силы улыбнуться.

– Сообщник? Нет, мистер Холмс, я ни с кем не мог разделить эту ношу. И мне нести ее до конца моих дней. Я хотел избежать казни за убийство Маргарет, но теперь думаю, что был глупцом. В моем случае это не воздаяние за грех, а милость.


Десять минут спустя


…Шерлок Холмс шагнул через порог и учтиво поклонился:

– Здравствуйте, детектив Моррисон. А, Том Атчесон! Рад вас видеть!

– Д-да, сэр, – невпопад выдавил констебль.

– Холмс! Неужели вы готовы сказать, кто убийца? – с нарочитым недоверием воскликнул Лестрейд. – Вам хватило нескольких часов, чтобы разобраться в этом сложнейшем деле?

Он бросил выразительный взгляд на констебля.

– Не сказал бы, что оно такое уж запутанное.

Холмс сел в кресло и непринужденно закинул ногу на ногу. Три человека не сводили с него глаз. Один держал под столом револьвер, готовясь стрелять, другой бессильно скрипел зубами, не в силах ничем помочь.

Лестрейд изо всех сил пытался сохранять спокойствие, но это давалось ему с большим трудом.

– Итак… – начал он, сверля Холмса взглядом.

– Итак, я готов ответить на вопрос, кто убийца.

– Мы все внимание! – голос Лестрейда точился патокой, в которой могла бы утонуть пчела.

– Инспектор, вывод однозначен. Маргарет Кроули убил…

Моррисон начал подниматься.

У Тома Атчесона предупреждающий вскрик застыл на губах.

Лестрейд сбросил маску и стал похож на хорька, наконец-то готового вонзить зубы в добычу.

– …Ллойд Кармайкл, – закончил Шерлок Холмс.

Его слова произвели удивительное воздействие. Три человека застыли в тех позах, в которых находились, словно их заколдовали.

Первым пришел в себя констебль Атчесон.

– Что?! Как вы сказали, мистер Холмс?

Сыщик обернулся к нему.

– Вы, наверное, не слышали о банде Кармайкла? Лестрейд расскажет вам при случае. Они из этих мест. Год назад полиция взяла двоих или троих, но главарь остался на свободе. И вот теперь Маргарет Кроули пала его жертвой.

На Лестрейда было жалко смотреть.

– Как?.. Почему? – бормотал он.

Моррисон с деревянным стуком упал на стул.

– Это же очевидно! – с легким удивлением отозвался Холмс. – Кармайкл когда-то, довольно давно, работал в поместье Кроули – об этом мне напомнил Роджер Харт. Бандиту было известно, как пробраться в дом. Полагаю, он хотел всего лишь переночевать; вы же знаете – полиция обложила всю округу. Но на несчастье Маргарет Кроули, она оказалась в той самой комнате, через которую он пытался попасть внутрь. Чтобы женщина не подняла тревогу, Кармайкл придушил ее – и сбежал.

Моррисон часто моргал, будто не в силах осмыслить услышанное.

– Но как же… – ошеломленно бормотал Лестрейд, – как же следы? Отпечатки? Портьера, подушки?

Холмс пренебрежительно махнул рукой:

– Вы придаете им слишком много значения. Все эти улики противоречат друг другу. Несомненно, Кармайкл пытался неуклюже отвести подозрения, но не преуспел. Заверяю вас: как только его схватят, он подтвердит мой рассказ.

Он поднялся и дружелюбно кивнул Тому Атчесону. Потом перевел обеспокоенный взгляд на Моррисона.

– С вами все в порядке, детектив? Вы издаете странные звуки!

– У него кашель, – пришел на помощь Лестрейд. – Грудной.

– Местами даже желудочный, – подтвердил констебль.

Детектив Моррисон наградил Атчесона свирепым взглядом, но тот ответил лучезарной улыбкой.

– Приятно было повидаться, джентльмены, – Холмс поклонился. – С вашего позволения, мы вернемся в Лондон сегодня же: здесь на редкость сыро, а доктор Ватсон жалуется на простуду. Не забудьте рассказать мне, когда схватите Кармайкла, зачем он заляпал портьеры лекарством. Удачи вам, Лестрейд!

– Спасибо, мистер Холмс, – бесцветным голосом сказал инспектор. – Премного вам благодарен.


Лошади фыркали и запрокидывали головы. Им предстояло везти карету обратно к станции, и обе были этим недовольны. Ватсон похлопал их по крупам, шепнул пару слов – и те успокоились. Конюх уважительно качнул головой.

– Я не раз замечал, что у вас какая-то волшебная власть над животными, – заметил Холмс, устраиваясь в карете.

– Только над лошадьми, – рассмеялся доктор. – Это осталось еще с армейских времен. А вот собаки меня терпеть не могут.

– Вы преувеличиваете. Подайте, пожалуйста, саквояж.

– Рад, что он не пригодился…

Том Атчесон наблюдал с крыльца за их сборами. Он вышел, чтобы попрощаться окончательно, но что-то заставило его встать в стороне. Какое-то странное чувство…

Вдалеке показалась фигура Роджера Харта. Он возвращался домой, поникший, не видящий никого вокруг.

– Что с ним будет дальше, как вы думаете, Холмс? – спросил Ватсон, не замечая за спиной констебля. – Может ли человек с таким чудовищным грузом на душе…

Предупреждающий окрик сыщика заставил его замолчать. Ватсон стремительно обернулся и наткнулся на ошеломленный взгляд Тома.

– А-а, это вы, констебль! – несколько принужденно улыбнулся он. – Надолго задержитесь в Кроули?

Не отвечая, Том Атчесон перевел взгляд с него на Холмса.

«Может ли человек с таким чудовищным грузом на душе…»

Чудовищным грузом?!

– Вы знали! – изумленно протянул Атчесон, обращаясь к Шерлоку. – Вы знали, кто убийца!

Он шагнул к карете. Ватсон сделал попытку преградить ему дорогу, но Холмс уже спрыгнул с подножки.

– Не стоит, друг мой! – остановил он доктора.

Теперь они стояли с констеблем вплотную. Атчесон откровенно разглядывал сыщика, пытаясь найти хотя бы намек на дор-орсейское происхождение. Тщетно.

– Как вы догадались? Почему вы не выдали себя? – без всякого возмущения спросил он.

– Себя? – удивленно переспросил Холмс. – О чем вы? Я не выдал Харта, не стану отрицать.

– Это правильный поступок! – очень медленно, взвешивая каждое слово, сказал Атчесон.

– Ну, благодарить за него мистеру Харту следует не меня, а доктора.

Констебль открыл рот.

– Доктора? – бессмысленно переспросил он. – Какого доктора?

– Я к вашим услугам! – поклонился Ватсон. – Холмс прав: вся вина на мне.

Шерлок Холмс развел руками, будто признавая поражение:

– Вы произнесли прекрасную речь, друг мой, пытаясь удержать меня от того, чтобы поделиться нашими выводами с Лестрейдом! И хотя это противоречит всем моим принципам, думаю, что я никогда не пожалею о своей лжи.

Том Атчесон перевел взгляд на Ватсона.

– Вы остановили мистера Холмса от того, чтобы открыть имя настоящего преступника? – недоверчиво переспросил он.

– Боюсь, что так. – Доктор сдержанно улыбнулся. – Надеюсь, вы не приговорите меня за это к смертной казни?

«К смертной казни!»

Констебль Атчесон словно прозрел. Румянец спал с его лица.

– Вы! – прошептал он, пятясь от доктора Ватсона. – ВЫ!

Все разрозненные факты в его голове стремительно заняли надлежащее место. Кто обитает на Бейкер-стрит, кроме Шерлока Холмса? Кто появился там около двух лет назад? Кто помогает Холмсу во всех расследованиях? Кто, наконец, подсказал великому сыщику не сообщать Лестрейду имя настоящего преступника?!

Факты сложились в целостную картину.

– Так это вы! – повторил ошеломленный Том Атчесон.

Доктор Ватсон не понял смысл его восклицания. Или сделал вид, что не понял.

– Я воззвал к милосердию, – серьезно сказал он. – Как врач я искренне убежден, что Роджер Харт сотворил доброе дело. От болезни Маргарет Кроули нет лекарств, и жить ей оставалось не больше года. Год жизни – это мало. Но год пыток – это очень много. Я не могу винить мистера Харта за то, что он поддался мольбам близкого ему человека. Сказать по правде, на его месте я поступил бы так же.

– И все это, констебль, он изложил мне, – вступил Холмс. – В такой пылкой манере, что я только диву давался.

Ватсон смущенно улыбнулся:

– Я знаю, друг мой, вы убеждены, что нет ничего выше справедливости. Я же уверен, что иногда справедливость должна уступать милосердию. Не нам судить Роджера Харта. Не человеческий суд, а божий ожидает его, и я убежден, что это правильно. Лестрейд сделал бы все, чтобы беднягу повесили!

– Именно поэтому, как вы и посоветовали, я солгал Лестрейду! – кивнул Шерлок Холмс. – Том, я знаю, вы славный юноша. Мне жаль, что вы случайно стали свидетелем этой тайны. Могу я просить вас не выдавать ее Лестрейду? Инспектор хороший человек, но в некоторых вопросах…

– Излишне консервативен, – пришел на помощь констебль Атчесон. – Мистер Холмс, мистер Ватсон, вам не о чем беспокоиться: я сохраню вашу тайну.

Он пристально взглянул на доктора. Но в карих глазах была полнейшая безмятежность.

«Все это время! – пораженно думал Атчесон. – Все это время он был рядом! Направлял Холмса! Подсказывал ему, как действовать! Вот он, мощнейший ум в действии: всегда быть в тени, на заднем плане, на третьих ролях! Никогда не привлекать к себе внимания! А мы, глупцы и слепцы, смотрели туда, где сияло пятно света, вместо того, чтобы искать фонарь. Кто появился из ниоткуда, объясняя свои раны войной? У кого нет ни единого родственника, способного подтвердить его личность? Доктор Ватсон, можете мне поверить: я не выдам ваш секрет. Пока вы храните для нас Шерлока Холмса, вы бесценны».

Доктор следом за сыщиком легко забрался в карету.

– Прощайте, Том! – крикнул он и помахал рукой.

– Прощайте, беглец с Дор-Орсея, – одними губами сказал Атчесон.


– Вам не показалось, что у юноши что-то странное творилось с лицом? – поинтересовался Шерлок Холмс, когда карета уже съехала с холма и тряслась по полю.

– Показалось, – невозмутимо кивнул доктор Ватсон. – Я объяснил это несварением желудка. После местной стряпни и неудивительно! Жду не дождусь, когда мы вернемся под крыло миссис Хадсон!

– Откровенно говоря, я тоже, – сознался Холмс.

* * *

В камине потрескивал огонь. Шерлок Холмс сидел в кресле, вытянув ноги, и отрешенно наблюдал за пляской алых искр на обугленных поленьях.

– Надеюсь, вы не простудились, мистер Холмс! – хлопотала миссис Хадсон. – Ох, эта поездка не пойдет на пользу ни вам, ни бедному доктору Ватсону.

Она налила чай. В комнате запахло свежо и ярко, будто внесли елку.

– Где вы берете травы для своих неповторимых настоев, миссис Хадсон? – спросил Холмс.

– У зеленщика в лавке. Там же, где и все…

– Но больше ни у кого я не пробовал такого великолепного чая, – рассеянно пробормотал сыщик.

– Все дело в пропорциях. – Старушка одним точным движением взболтала чайник и долила еще чуть-чуть в белоснежную фарфоровую чашку. К смолистым ароматам добавился слабый запах земляники.

– Готово, мистер Холмс. Надеюсь, вам придется по вкусу.

Сыщик протянул руку, отпил чуть-чуть. И, словно этот единственный глоток придал ему сил, поднялся. На его бледное лицо стремительно возвращались краски.

– Вот так, мистер Холмс, вот так! – ворковала домовладелица, кружась с чайником. – Теперь вы точно не заболеете!

– Миссис Хадсон, ваш чай определенно творит чудеса.

Сыщик снял со стены скрипку, провел смычком по струнам… Затем прикрыл глаза и заиграл.

– Замечательно, чудесно! – прошептала старушка. – А наш добрый доктор уже в полном порядке, хотя и сам не знает об этом. В другой раз нужно добавить… – она пошевелила пальцами в воздухе, – кору ясеня, определенно, кору ясеня… Или вереск?

Миссис Хадсон в задумчивости двинулась к выходу, но возле двери обернулась.

Шерлок Холмс играл, забыв обо всем. Старушка прислонилась к дверному косяку. На лице ее застыло выражение удовлетворения и гордости.

Одна чашка чая – и вот он музицирует. И как!

Сморщенные губы миссис Хадсон тронула счастливая улыбка.

Разве может что-либо сравниться с ощущением власти над гением! Направлять его, подсказывать, где ждет опасность, встречать его дома, чтобы окружить заботой и теплом! А как упоительно пробуждать в нем творческие порывы!

«Заблуждаются те, кто упрекает нас в честолюбии, – думала миссис Хадсон. – Стать богом для другого существа или даже для многих – это не честолюбие. Беречь его, развивать в нем талант, вглядываться в него, как в обожаемое дитя… И всегда скрытно, всегда незримо! Они говорят – власть? О, нет! Самое близкое к этому чувство у людей называется любовью».

Шерлок Холмс упоенно играл на скрипке. Наверху, сквозь дремоту расслышав музыку, улыбнулся доктор Ватсон. На тумбочке возле его кровати стояла пустая чашка, из которой пахло весенней травой и немножко дымом.

Миссис Хадсон улыбнулась, осторожно поправила парик, из-под которого выбивались белые опахала контурных перьев, и беззвучно вышла из комнаты.

## Роман Злотников. Севастопольское избиение

«Тун-дзун!» – гулко разнесся по машинному отделению сигнал колокола вызова с мостика, напрочь перекрыв и грохот поршней, и тяг раскочегаренной паровой машины, и гул пламени топок. Герхард Кнаппе, худой долговязый немец, паровозный механик, исполняющий на «Аляске» обязанности механика судового, недовольно сморщился и, подойдя к переговорной трубе, вытер платком мокрое от пота лицо, после чего вынул из трубы затычку и надсадно проорал:

– Машинное слушает!

– Здесь капитан, – раздался из переговорной трубы звонкий голос лейтенанта Поспелова. – Добавить еще можете? Не успеваем до рассвета на позицию выйти.

Кнаппе скривился, потом покосился на Нечипорука, старшего команды кочегаров, от работы которых как раз и зависело исполнение этой просьбы-приказа капитана, дождался его короткого кивка, после чего коротко бросил в трубу:

– Яволь!

– Принято, – все так же звонко отозвался капитан. Кнаппе аккуратно всунул на место заглушку и повернулся к машинной команде, собираясь отдать необходимые распоряжения, но ничего этого не потребовалось. Нечипорук уже схватил свою, изготовленную по его личной мерке, лопату, в черпало которой входило как бы не в два раза больше угля, чем у обычной, и махнул рукой второй смене кочегаров, до сего момента отдыхающей на куче угля в дальнем конце машинного отделения. Там было хоть и немного, но менее жарко, чем здесь, рядом с топками, где температура, судя по градуснику, несмотря на все старания приточных вентиляторов, доходила аж до пятидесяти градусов по шкале шведского астронома Цельсия.

– А ну, хлопци, навались! Капитану жару треба! – хрипло рявкнул он. Вторая смена тут же молча поднялась и, споро расхватав лежащие здесь же, рядом с ними, лопаты, принялась сноровисто набирать в них уголь. Подключение к работе второй смены должно было быстро увеличить объем поступающего в топки угля практически вдвое. Вследствие чего, уже через десять-пятнадцать минут, когда закинутый в топки дополнительный уголек разгорится, давление в паровом котле должно начать быстро расти, споро поднявшись практически до опасного предела. Но на скорости корабля приближение к этому самому опасному пределу должно было отразиться самым благоприятным образом.

Герр Кнаппе очередной раз досадливо сморщился. Ну, что за манера у этих русских, вечно игнорировать команды! Вот всегда так – то с места не сдвинешь, как не понукай, а то вот так же подхватываются и начинают работать так, что любой более цивилизованный человек уже через полчаса сдохнет. А этим хоть бы хны – пашут и пашут, стиснув зубы… Впрочем, это судно, на котором он так внезапно для себя оказался, вообще было настоящим сонмом нарушений всех и всяческих правил.

Начать с того, что оно было скорее железным, нежели деревянным. Нет, дерево в нем тоже присутствовало. Например, как материал обшивки подводной части судна. Но весь набор, а также большая часть надводного борта, палуба и та уродливая надстройка, возвышавшаяся над палубой и именуемая корявым русским словом bashnya, были изготовлены из металла. Причем, металла толстого. Так, например, толщина металлической обшивки этой самой bashnya составляла почти восемь дюймов, а палубы – два. Борт же защищал металл толщиной в четыре дюйма. И ни одного паруса. Вообще! Ну и естественно, что любой нормальный моряк даже ступить на палубу подобного… нет, кораблем это обозвать будет просто непозволительно, так что, в лучшем случае, судна (именно в лучшем случае) посчитал бы ниже своего достоинства. Ну кому может понравиться грязный, вонючий, пахнущий гарью, смазкой и металлом паровоз на воде? Так что подавляющее большинство настоящих моряков категорически отказалось даже приближаться к нему. Вот и набирали на него команду из кого ни попадя. И ладно Герхард. Он был из паровозных механиков, то есть человек весьма образованный и технически подкованный, в достаточной мере овладевший физикой и другими естественными науками. И потому представляющий себе, что даже такое, сделанное в основном из железа судно, все-таки способно плавать. Или двое братьев-бельгийцев де Вевер, находящихся в его подчинении и отвечающих за паровую машину. А каково было тем же кочегарам, которые все, поголовно, были набраны из бывших чумаков? Да у них половина артели напрочь отказалась всходить на палубу этого судна. Несмотря на предложенную очень щедрую по местным меркам оплату. Так и сказали, бухнувшись в ноги зачинщику всего этого непотребства владельцу «Южно-русских механических заводов» князю Трубецкому:

– Прости, барин, но не пойдем! Нам еще своя жизнь дорога. Железо-то по воде не плавает.

А артиллеристская команда?! Да из настоящих артиллеристов там только два человека, да и те, замшелые как валуны в финских болотах, крепостные артиллеристы-унтера из Свеаборга. Остальные же: три студента-математика – двое из Казанского университета, а один из Московского, и, уму непостижимо, артель Херсонских грузчиков. И как с таким экипажем воевать?.. Да что там воевать – плавать-то как, если из профессиональных моряков у них только семь человек палубной команды и один капитан. Ну, который лейтенант Поспелов. Да и тот, насколько Кнаппе было известно, очень долго сопротивлялся подобной «чести». Вот только отвертеться от нее ему так и не удалось. Ибо он был молод, беден и не принадлежал ни к какой влиятельной семье. Вот и пришлось ему взойти… тьфу напасть, на этом странном судне даже никакого капитанского мостика не было. Один колпак на верхушке bashnya, в котором капитан торчал будто кукушка в часах. Да еще, прости Господи, сидючи под этим колпаком на доске, привязанной канатами к кран-балке, с помощью которой из трюма поднимались наверх, в bashnya, к орудиям огромные и неподъемно-тяжелые ядра и бомбы, а так же шелковые мешки с пороховым зарядом…

«Тун-дзун!» – звук сигнального колокола отвлек господина механика от невеселых размышлений.

– Машинное слушает!

– Здесь капитан, – снова послышался в переговорной трубе голос лейтенанта Поспелова. – Выражаю свое удовольствие. Хорошо прибавили, – он на мгновение замолчал, а затем приказал – Вспомогательную машину запускайте. Скоро орудия заряжать будем. И башню ворочать.

– Яволь! – браво отозвался герр Кнаппе и, воткнув на место затычку, развернулся к своим людям. Требовалось немедленно отдать необходимые распоряжения…


– Господин enseigne de vasseau!

Вахтенный офицер Бернар де Колиньи, вот уже четвертый час мужественно сражающийся с дремотой, и всего-то несколько минут (ну, по его собственным ощущениям) слегка ей поддавшийся, встрепенулся и недовольно уставился на подбежавшего к нему матроса.

– Ну что еще?!

– Господин enseigne de vasseau, там это…

– Что?

– Не знаю… – замялся матрос. – Посмотрите сами.

Бернар недовольно фыркнул, с силой потер слегка затекшее лицо, после чего поднялся с бочки, на которой он устроился «чуть передохнуть», и, поправив фамильную шпагу, которую он, пользуясь расположением капитана флагмана французского флота, винтового линейного корабля «Наполеон», приходившегося старым другом его двоюродному дяде, благодаря которому он и получил назначение на этот новейший и красивейший корабль, носил вместо положенного по штату клинка, двинулся за матросом.

Стоянка в этой забытой богом дыре была скучной по определению. Ибо флоту здесь делать было совершенно нечего. Ну, после того, как русские, испугавшись новейших англо-французских винтовых линкоров, не рискнули дать генеральное сражение и, более того, затопили свои корабли на входе в Севастопольскую бухту. А от бомбардировки флотом береговых батарей отказались после весьма неудачной попытки обстрела таковых 17 октября прошлого 1854 года. Союзным кораблям тогда сильно досталось. Например, «Наполеон» получил опасное повреждение подводной части. А пожары начались на многих судах. Сами же результаты бомбардировки оказались весьма незначительными. Развлечений же на берегу не было совершенно никаких – ни борделей, ни ресторанов, ни магазинов с приличной выпивкой и жратвой. Да и откуда они могли взяться в этой нищей рыбацкой деревеньке, которая вот так внезапно стала базой снабжения французской войсковой и флотской группировки, осаждавшей русскую военно-морскую базу?.. Даже банальные конные прогулки часто совершать не рекомендовалось из-за опасности действий русских kazak, рыскающих вокруг лагеря. Так что, несмотря на то, что матрос его разбудил, де Колиньи на него не сильно злился. Неизвестно, что там разглядел этот матрос, но хоть какое-то развлечение…

– Ну и что тут у тебя?

– Вон там, смотрите, – взволнованно произнес матрос, указывая рукой.

– Хм, – enseigne всмотрелся в предрассветную мглу. Похоже на облако искр над трубой парохода, идущего полным ходом. Какой-нибудь курьер из Варны? Или из Стамбула? Вполне может быть. Но почему не было сообщения от фрегата, дежурящего на внешнем рейде? Если уж им отсюда так хорошо видно…

«Да-дах! А-ах!..»

Де Колиньи вздрогнул и вцепился в планшир.

– О, Боже, что это?! – испуганно пролепетал разбудивший его матрос.

– Это – пушки… да еще и чертовски большие пушки! – прошептал Бернар и, развернувшись, отчаянно заорал: – Тревога! Русские! Тревога!..


Лейтенант Поспелов ошарашенно пялился на пылающий дежурный французский фрегат. Это-о как это? С двух залпов?! Всего с двух залпов?!!

Чудовищные одиннадцатидюймовые чугунные пушки, установленные в уродливой металлической башне этого странного судна, которым ему сподобилось командовать, вывели из строя мощный военный сорокапушечный корабль, построенный по всем правилам военного кораблестроения всего с двух выстрелов на ствол. Причем его странный кораблик, уступающий красавцу французу не только в количестве орудий, но и в численности команды, мореходности (ну еще бы, при такой-то высоте надводного борта – как еще не утопли на переходе-то), да во всем… вообще не получил ни одного ответного попадания. Да-а-а, похоже слова князя Трубецкого, заявившего при отплытии, что их «Аляска» вместе с ее систершипом «Калифорнией», названными так в честь личных владений князя, дарованных ему государем-императором и расположенных на востоке Американского континента, в которых он и провел большую часть своей жизни, вернувшись в Россию только лишь около пятнадцати лет тому назад, что эти корабли несут на моря «новую эру – эру брони и пара», совершенно не являются преувеличением. И этот, на взгляд любого настоящего моряка, неприятно уродливый кораблик, действительно способен представлять смертельную угрозу даже для линейных кораблей.

Лейтенант перевел взгляд на приближающуюся корму могучего французского винтового линкора, каковое присутствие в составе союзного флота и, как он знал, послужило причиной тому, что могучий и овеянный славой русский Черноморский флот не рискнул покинуть пределов свой базы, и хищно ощерился. Ну-у… теперь повоюем! Он наклонился и крикнул внутрь башни, где сейчас шел лихорадочный процесс подготовки пушек к новому выстрелу:

– Ядром заряжай!

– Точно так, ваш… логородие! – проревели снизу. И сразу после этого загрохотали цепи паровой тали. Ну да стальное, кованное ядро, которым заряжались пушки его… да, несомненно, корабля, весили более одиннадцати пудов. Если доставать их из погреба вручную – то на зарядку пушки уйдет не менее четверти часа. А то и более. Сейчас же расчет готовил пушку к выстрелу всего минут за пять максимум.

– Давай! Занудаку! Тащи шибче… Да куды руки суешь, тятеря! Сюды тяни!

Лейтенант довольно ухмыльнулся. Первая победа явно воодушевила людей. Эвон как споро работают. А уж как «ура» орали, когда француз полыхнул… Да и сам он не орал только потому, что опешил. Он-то считал, что командует плавучим утюгом, неуклюжей канонеркой, чьей задачей не может быть ничего более, чем тайный внезапный налет на причальное хозяйство и береговые склады беспечных, в ситуации полного отсутствия угрозы со стороны русского флота, супостатов. Именно такую задачу поставил ему капитан первого ранга Катышев, прикомандированный к тому, что сам капитан первого ранга именовал «не отрядом кораблей, а сборищем недоразумений имени князя Трубецкого». При категорическом запрете даже приближаться к «настоящим» боевым кораблям. И лишь случай, в виде несвоевременно обнаружившего их приближение дежурного фрегата… а-а-а, ладно, кого тут обманывать? Себя, что ли? Он же сам сделал все, чтобы этот фрегат их обнаружил. С такой-то шапкой искр над трубой… А все слова князя: «на этом корабле, голубчик, вы там в Камышевой бухте всех перетопите – от транспортов до линкоров. И обратно вернетесь… ну, если не обнаглеете». В тот момент лейтенант в них не поверил. Почти. Но теперь…

– Готово, ваше благородие! – рявкнули снизу. Лейтенант окинул взглядом приближающуюся корму французского винтового линкора, на котором уже началась лихорадочная беготня, и нервно сглотнул. Лезть на рожон или двигаться дальше исполнять ранее полученный от капитана первого ранга Катышева приказ? Эх, если бы действительно удалось потопить французский линкор и уйти… Это ж тогда французы больше не будут чувствовать себя здесь, у берегов Крыма, в безопасности и окажутся вынуждены увести свои боевые корабли в Варну, или, вообще, в Средиземное море. А значит вся линия снабжения армии, осаждающей Севастополь, окажется нарушенной. И много там тогда французы, англичане и турки с итальянцами навоюют без снабжения? Нет, надо рискнуть! К тому же кто ж ему даст теперь спокойно отстреляться по берегу-то? Стоит винтовым линкорам развести пары и… от них не уйдешь. Они до тринадцати узлов развить могут, а он – максимум восемь. Не-ет, тут один выход – сделать так, чтобы все эти могучие сто и более пушечные монстры его испугались. А сделать это можно только…

– К повороту! – рявкнул легендарный капитан легендарного корабля (хотя сам он еще об этом даже не догадывался): – Наводи под корму! Во-о-озвышение…

– Три! – тут же перебил его звонкий голос бывшего студента Коновницина, исполняющего обязанности артиллеристского расчетчика (у князя Трубецкого были свои представления насчет того, какие должности вводить в штаты этого необычного корабля). Вот ведь шустрый шпак – ну никакого понятия о субординации.

– Три, – продублировал Поспелов, – правым, по готовности – огонь!

«Аляска», уже вставшая на циркуляцию, еще пару мгновений продолжала идти, мелко сотрясаясь всем своим корпусом от работы паровой машины, а затем…

«Да-дах!» – и почти сразу же: – «А-а-дах!»

Лейтенант Поспелов сердито выругался. Ну он же сказал – правым! Опять эти гражданские шпаки все портят…


Адмирал Гамелен молча смотрел на три громадных костра, пылающих на водной глади Камышовой бухты. Нет, его кулаки больше не были стиснуты так, что побелели пальцы. И он больше не скрежетал зубами. Все эти проявления эмоций кончились еще час назад, когда, после долгого пожара, с оглушительным грохотом взорвался гордость французского флота, его флагман – летящий над волнами красавец «Наполеон». А эти три костра были всего лишь догорающими транспортами. Хотя два из них сгорали вместе со всем своим грузом, поскольку их пока так и не успели разгрузить… Все-таки Камышовая бухта была не слишком приспособлена для перевалки такого грузового потока, который требовался для снабжения столь большой армии. Но это – не его проблемы. Пусть с этим разбираются снабженцы. И уж тем более, с тем, что творится на берегу. В конце концов, это берег, и горящие склады – абсолютно не его компетенция. Ему же сейчас требовалось понять, как один, вы только вдумайтесь, всего один корабль, да еще столь маленький и… чего уж там, уродливый, смог устроить такой страшный разгром. Четыре боевых корабля, вы только вдумайтесь – четыре! Чего уж тут жалеть о каких-то транспортах… Причем два из них – новейшие могучие винтовые линкоры, а еще один – вполне современный пароходофрегат, мужественно подошедший вплотную к тому уродцу и попытавшийся его сначала расстрелять, а затем даже и протаранить. И ведь были же попадания, были! Гамелен лично наблюдал в подзорную трубу, как ядра бьют в эту странную, похожую на кастрюлю конструкцию на палубе этого уродца, в которой были установлены две его чудовищные пушки. А разрывы снарядов бомбических пушек были видны даже невооруженным глазом. И мачту у него удалось сбить. Да и от его трубы так же остался всего лишь жалкий обрубок. Но этот уродец продолжал стрелять и маневрировать как ни в чем не бывало, раз за разом разряжая свои крупнокалиберные монстры в корму и борта французских кораблей и судов. А потом повернулся и ушел… И кто посмеет обвинить Гамелена в том, что он приказал вывесить сигнал «Спасаться каждому по возможности»! А как еще он мог бы спасти хотя бы часть флота, столкнувшегося с такой неожиданной и непонятной угрозой?

Адмирал вздохнул. Кого он хочет обмануть? И посмеют, и, более того – непременно обвинят. Это – разгром. А за разгром нужно будет кому-то ответить. И Гамелен не видел здесь более подходящего кандидата на роль козла отпущения, чем он сам…

– Господин адмирал, господин адмирал!

Фердинанд Альфонс повернулся. К нему бегом несся адъютант, сопровождаемый еще одним офицером в английском военном мундире.

– Господин адмирал, к вам офицер связи от союзников.

Адмирал молча кивнул и протянул руку.

– Я-я… без пакета, – несколько растерянно сообщил ему англичанин. – И, похоже, поздно.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Гамелен.

Англичанин несколько смущенно кивнул подбородком на горящие французские корабли.

– У нас творится то же самое. Какой-то странный уродливый, низкобортный, но вооруженный просто чудовищными по калибру пушками корабль на рассвете вошел в бухту Балаклавы, почти молниеносно расстрелял дежурный фрегат, после чего открыл огонь по винтовому линкору «Агамемнон».

– И как результаты? – невольно подобрался адмирал. Если потери англичан не меньше, чем у него, то это…

– Когда Балаклавская бухта скрылась с моих глаз, – с тяжелым вздохом поведал англичанин, – «Агамемнон» горел, а этот уродец стрелял уже по «Эксмуту», который только-только развел пары.

Фердинанд Альфонс незаметно облегченно выдохнул. Значит, разгрому подвергся не только флот Франции, но и надменные британцы. Это давало надежду на то, что нападки на него будут не столь уж сильными… Но для этого стоит поторопиться и подготовить срочную депешу императору. Дабы он судил о ситуации со слов самого адмирала, а не прислушиваясь к голосам недоброжелателей Гамелена… И еще, как бы там дальше не повернулось, стоит намекнуть императору, что для Франции было бы очень неплохо уже сейчас начать прощупывать почву насчет последующего возможно более быстрого приобретения у России подобного типа кораблей. Нет, Фердинанд Август был далек от мысли, что все потеряно, в конце концов у Франции тоже есть свои бронированные корабли – могучие «Лавэ», «Тоннант» и «Девастасьон», которые, судя по полученным сообщениям, прошли турецкие проливы и сейчас либо находятся в Варне, готовясь к последнему броску, либо уже двигаются сюда, к Крыму. Однако после всего увиденного сегодняшним утром у адмирала были очень сильные сомнения в том, что эти мощные, величественные, но очень тихоходные и жутко неуклюжие и слабоуправляемые «комоды», которыми теперь казались новейшие броненосные монстры французского флота, смогут хоть что-то сделать против бесчинствовавшего здесь этим утром уродца. Вот встать на якорь напротив какого-нибудь берегового бастиона и расстрелять его из своих тяжелых пушек – это да. А против небольшого юркого кораблика, способного зайти в корму и держаться там, расстреливая этих мастодонтов из своих чудовищных пушек – вряд ли. Вон он как от пароходофрегата увернулся… А это означает, что объединенному флоту просто нечего противопоставить новому русскому оружию. И, значит, дело, так или иначе, начнет неминуемо склоняться к миру с Россией. Соперничество с Англией никто пока не отменял. Адмирал буквально с молоком матери впитал, что главными врагами Франции на море всегда были, есть и остаются именно британцы, и, как и подавляющее большинство его подчиненных, воспринимал нынешний союз с бриттами как временный. К тому же можно было быть уверенным, что надменные островитяне точно не упустят своего и попытаются как можно быстрее завладеть технологиями производства подобных кораблей. Хотя бы через ту же покупку у русских. Поэтому им, французам, необходимо, как минимум, не отстать от своих старых врагов и нынешних временных союзников. Для чего следует начинать действовать уже сейчас…

Адмирал задумчиво кивнул своим мыслям, потом небрежно махнул рукой англичанину, давая тому понять, что он его больше не задерживает, после чего развернулся и двинулся к домику, в котором квартировал. Да, в письме к императору стоит сосредоточить внимание именно на этом. То есть не на сегодняшнем поражении, а на будущих непременных победах над старым врагом…

## Дмитрий Силлов. Бретёр[26]

– Ну и долго вы намерены топтаться перед дверью, Ватсон?

Доктор Ватсон несколько нерешительно потянул за дверную ручку и перешагнул порог.

– Вы как всегда удивляете своей проницательностью, дорогой друг, – произнес он, от смущения забыв про приветствие. – Но как вы узнали, что это именно я?

В полумраке знакомой комнаты плавали сизые клубы дыма, при неверном мерцании свечного огарка казавшиеся живыми. За окном потихоньку вступал в свои права хмурый лондонский вечер, и при весьма неважном освещении было непросто рассмотреть в темном углу старое, глубокое кресло эпохи Регентства, в котором сидел человек, облаченный в домашний халат, и с неизменной трубкой в руке.

– Элементарно, Ватсон, – произнес человек скрипучим голосом. – Просто у меня за эти годы не притупился слух, вот и все. Миссис Хадсон без пререканий и получасового разглядывания в дверной глазок отперла входную дверь, стало быть, знала того, кому открыла. Потом она ахнула, как если бы увидела привидение, а после я услышал нерешительное топтание возле двери. Из чего несложно было сделать вывод, что некий джентльмен, от которого целых полгода не было вестей, решил, наконец, проведать старого приятеля. Но при этом он еще не придумал оправданий своей забывчивости и потому не решается войти. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Вы как всегда правы, мой друг, – произнес доктор, с облегчением вздохнув – судя по сварливому тону, сыщик был рад его видеть. В противном случае Холмс просто молчал бы, отвернувшись к окну и делая вид, что в комнате никого нет.

– Присаживайтесь, что вы мнетесь, словно Лестрейд, до зарезу нуждающийся в расследовании, на которое Скотланд-Ярд не выделил средств? Как ваша врачебная практика в Кенсингтоне? Надеюсь, миссис Ватсон в добром здравии?

– Практику я продал, – сказал Ватсон, усаживаясь в знакомое кресло напротив. – А жена… Ее больше нет.

– Прошу прощения, – пробормотал Холмс. – Вы об этом не писали.

– Теперь уже все позади, – вздохнул доктор, обводя взглядом комнату. – Кстати, друг мой, а почему вы сидите без электричества?

– Яркий свет меня раздражает, – буркнул сыщик.

– Раньше этого не было, – отметил Ватсон, потянув носом. – Кстати, в вашей трубке не трихинопольский табак, как в старые добрые времена, а дешевая смесь низких сортов, которую курят портовые грузчики. Из чего я осмелюсь сделать вывод…

– О мой бог, что посеешь, то и пожнешь! – вздохнул Холмс. – Мой дедуктивный метод работает против меня. Да, черт побери, вы правы. В последнее время у жителей Лондона все слишком благополучно, что не лучшим образом сказывается на моих доходах от частной практики сыщика.

– Похоже, я вернулся вовремя, – улыбнулся Ватсон. – Благодаря удачной продаже моей практики, о которой я вам уже сообщил, я сейчас не испытываю недостатка в деньгах и с радостью ссужу вас любой необходимой суммой. И вообще, я хотел просить вас принять меня обратно в качестве компаньона по съему этой квартиры. Обязуюсь, как и прежде, быть вашим биографом и помогать…

Темнота напротив шевельнулась, как если бы человек, утонувший в ней, предостерегающе поднял руку.

– Насчет компаньонства буду только рад, – проговорил Холмс. – Что же касается всего прочего – думаю, в этом не будет нужды. Слышите, как внизу миссис Хадсон отчитывает кого-то? А тот пытается ей отвечать, причем – с весьма примечательным акцентом? Интуиция мне подсказывает, что прибывший желает предложить мне весьма срочное и важное дело – иначе для чего он проделал путешествие через Ла-Манш в такую погоду? Заокеанские же проблемы обычно недурно оплачиваются.

В подтверждение слов Холмса дверь распахнулась, и в комнату шагнул широкоплечий мужчина, одетый в роскошное пальто с меховым воротником. В левой руке посетитель сжимал трость, в правой – весьма объемистый дорожный саквояж. Взгляд этого господина был довольно тяжелым, как и его квадратная челюсть, словно вытесанная из арбединского гранита.

– Прошу прощения, что вошел без стука, – произнес он голосом, похожим на звук полковой трубы. – Дверь была приоткрыта, и я…

– Ничего страшного, – произнес Холмс. – Позвольте спросить, какая сейчас погода в Санкт-Петербурге? Сильно отличается от лондонской?

Веки гостя вместе с бровями медленно поползли наверх, напоминая при этом открывающиеся пушечные порты тяжелого парового фрегата.

– А откуда вы знаете… – начал он, но сыщик лишь махнул рукой:

– Нет ничего проще. На вас пальто с воротником из русского бобра. Этот мех гораздо более густой и блестящий, чем тот, что добывают в низовьях Роны или в бассейне Эльбы. Лицо у вас европейское, аристократическое, но при этом бледное, какое бывает у людей, выросших в нездоровой болотистой местности вроде Лондона, Буэнос-Айреса или Петербурга. Ваш английский неплох, но акцент все же весьма отчетлив. И вы совершенно точно не американец, так как, войдя, не оставили пальто, саквояж и трость миссис Хадсон, вероятно, опасаясь, что их украдут. Такое поведение характерно только для русских.

Даже при слабом свете огарка было заметно, как на лице гостя заиграли желваки, однако он справился с собой.

– Добавлю, что вы, вероятно, не только заправский дуэлянт, но и профессиональный военный, – произнес Холмс, ничуть не смущенный грозным видом посетителя. – По характерным мозолям на вашем указательном пальце можно понять, что вы постоянно тренируетесь со шпагой и пистолетом. Однако тонкий косой шрам на вашей шее нанесен, скорее всего, турецким ятаганом, что свидетельствует о том, что вы не просто светский дуэлянт, никогда не нюхавший пороха на настоящей войне.

Гость выдохнул, покачал головой, поставил саквояж на пол и машинально потер шею.

– Под Плевной я состоял адъютантом при его высокопревосходительстве бароне Николае Павловиче фон Криденере[27]. Из-за неисправности телеграфа был послан отвезти приказ генералу Шильдер-Шульднеру[28]. Нарвался на турецкую засаду, ну и… не повезло.

– Поскольку вы здесь, полагаю, что туркам не повезло больше… – усмехнулся Холмс. – Что ж, не угодно ли вам перейти к делу? Мое имя – Шерлок Холмс, а это доктор Ватсон, мой биограф, помощник и просто добрый друг.

Гость по-военному щелкнул каблуками:

– Капитан Талызин, Сергей Алексеевич, граф. Командир второго батальона Измайловского лейб-гвардии полка Императора и Самодержца Всероссийского Александра Александровича Романова.

Сделав паузу и покосившись на Ватсона, он продолжил:

– Прислан сюда тайно, по высочайшему повелению, и надеюсь, что мой визит останется между нами – так же, как и его причина.

– Тайны мы хранить умеем, – кивнул Холмс. – От мистера Ватсона у меня нет секретов, так что вы, ваше сиятельство, можете говорить совершенно свободно. Там в углу найдется вешалка для пальто. Прошу вас, присаживайтесь на эту оттоманку и поведайте нам причину визита в наш туманный Альбион из страны столь далекой и загадочной.

Граф не заставил себя упрашивать – видно, притомился с дороги. Устроившись на низком диване без спинки и подлокотников, где Холмс, когда не сидел в своем кресле, имел обыкновение полеживать, пуская в потолок клубы дыма из трубки, он начал свое повествование:

– Двадцатого мая сего тысяча восемьсот девяносто четвертого года император и повелитель наш Александр Александрович изволил издать указ за номером сто восемнадцать, названный «Правила о разбирательстве ссор, случающихся в офицерской среде», состоящий из шести пунктов. Первый пункт гласил…

– Если вас не затруднит, без подробностей, – попросил Холмс, – и ближе к сути.

– Суть в том, – вздохнул офицер, – что тем указом царь наш официально разрешил нам решать споры меж собою посредством дуэлей. Формально, конечно, дела о таких спорах направляются в суд общества офицеров, но на деле они все равно заканчиваются дуэлями. Так вот, менее чем за два месяца в одном лишь Петербурге погибли около полусотни офицеров. Все кадровые военные, цвет российского дворянства…

– Печально, – сказал Холмс, раскуривая потухшую трубку. – Но, с другой стороны, если люди принимают решение биться насмерть, и это законно, то что ж в том предосудительного? И зачем тут нужен сыщик?

– Дело в том, что поединки провоцируют в основном одни и те же люди, – мрачно произнес граф. – Так называемые бретёры, любители драться на дуэлях. В Петербурге таких выявлено трое. Все богатые иностранцы, прибывшие на службу в Россию из-за границы и успевшие показать себя отличными военными.

– Понимаю, – задумчиво произнес Холмс. – Фактически вырезается цвет нации, но предъявить им претензии невозможно, так как все происходит по закону. И к российским сыщикам обращаться нельзя, дабы не дискредитировать вашего царя, издавшего неразумный указ. Однако при всем этом необходимо без риска утечки информации выяснить, кому и зачем нужны эти явно неслучайные убийства. Нужен, как это называется у вас в России, «казачок» со стороны, лицо, незаинтересованное в разглашении тайны.

– Именно так, – буркнул граф.

– Странно… – задумчиво произнес Ватсон. – У вас на родине люди готовы запросто убивать друг друга. Но ради чего? Зачем?

– Чтобы того, кто подлости вершит и словами бросается, не думая, раздавить раз и навсегда, – довольно резко отозвался Талызин. – Я не сторонник дуэлей, но, признаться, порой думаю о том, что вряд ли есть другой более действенный способ призвать к ответу обидчика. Пусть даже с риском для собственной жизни.

– Интересный подход, – кивнул Холмс. – Но для того, чтобы решить вашу проблему, придется отправиться в Россию.

– Это я и хотел от вас услышать, – облегченно произнес Талызин, потянувшись к своему саквояжу. – Суммы, которую выделили из казны на это дело, хватит, чтобы отправить из Лондона в Петербург целый пехотный взвод.

Щелкнули замки саквояжа, на пол полетели какие-то тряпки, выброшенные из него решительной рукой графа. Холмс с Ватсоном удивленно переглянулись, но через мгновение их удивление достигло предела. В неверном свете огарка компаньоны увидели матовый отблеск на золотых червонцах, которыми саквояж был заполнен едва ли не на четверть.

– Говорят, у вас тут фунт стерлингов шесть наших рублей стоит, – деловито произнес граф. – Получается, как раз тысяча фунтов. Подорожные расходы туда и обратно сотню съедят, остальное – ваш гонорар за труды и беспокойство. Ежели, конечно, дадите свое согласие.

– Хммм… Никогда еще не получал гонорар в российских рублях, – задумчиво произнес Холмс. – Что скажете, Ватсон? Проедемся в Россию?

– Почему бы и нет? – пожал плечами доктор. – И, пожалуй, я возьму с собой не один, а два пистолета. Я как раз по случаю приобрел пару отличных армейских револьверов системы «Веблей-Грин» с ударно-спусковым механизмом двойного действия. Продавец утверждал, что из них запросто можно уложить медведя, которых, по слухам, в России великое множество.

Талызин наклонил голову, чтобы спрятать ухмылку, поэтому оба джентльмена ничего не заметили, расценив его движение как знак согласия.

* * *

Путь через Ла-Манш, а после сушей через всю Европу не занял много времени. Когда клиент платит золотом, свежие лошади на почтовых станциях появляются, словно по волшебству. Поэтому не прошло и двух месяцев, как почтовая карета с тремя пассажирами уже ехала по улицам Санкт-Петербурга. По пути граф предложил заглянуть в трактир, дабы передохнуть с дороги, отведать блюда традиционной русской кухни, а заодно узнать последние новости.

Граф спросил для всех троих по большой миске стерляжьей ухи, блюдо расстегаев, пожарские котлеты с кашей из репы и по большой кружке сбитня. Трактирщик оказался разговорчивым малым, и пока гости хлебали обжигающе горячий суп, а в огромной печи доходили котлеты, он успел поведать, что «божьей милостью император всероссийский Александр Александрович перенесший катастрофию поезда, в Ливадийский дворец переехать изволили, ибо почувствовали себя неважно. Ихний врач говорят, что, когда во время той катастрофии держал царь-батюшка на могутных плечах цельный вагон, пока из-под того доставали побитых да пораненных, повредил император организм свой, но все надеются, что Александр Александрович поправится, ибо силен он на редкость телом и духом. Также граф Дмитрий Сергеич Шереметев в своем доме на набережной большой прием дает, причина коему сбор денежных средств для строительства артиллерийского училища. А еще цена на овес взлетела энтой осенью непомерно, а хлебное вино наоборот, дешевше стало. Правда, подлые люди преизрядное количество оного непотребного качества выпустили, за что многие винокуры были пороты прилюдно при всем народе…»

Капитан Талызин терпеливо переводил болтовню трактирщика, радостного от того, что его заведение посещают такие благородные господа. При вести о нездоровье императора по лицу графа промелькнула тень, которая, впрочем, весьма скоро рассеялась – как ни крути, он был на родине. Уж Петербург-то для русского всяко ближе и роднее иностранных Лондонов да Парижей.

– Кстати, как у нас говорят, на ловца и зверь бежит, – проговорил он, расправляясь уже с третьей котлетой. – Гарантирую, что на приеме у Шереметева будет кто-нибудь из бретёров. Им такие собрания, что мухе мед. Если вы не против, я бы отъехал на пару-тройку часов, озаботился приглашениями для нас. И тогда прямо сегодня вечером можно было б приступить к делу.

– Конечно, – пожал плечами Холмс, приканчивая огромную кружку сбитня. – Иначе зачем мы сюда приехали?

– Вот и славно, – кивнул граф. – У трактирщика на втором этаже есть нумера для гостей, можете покуда отдохнуть с дороги.

И, докушав, спешно удалился, вторично пообещав вернуться к вечеру.

Однако, к удивлению Ватсона, Холмс не пошел отдыхать, а, так же быстро доев, сказал, что хочет пройтись по незнакомому городу. Ватсон, изрядно уставший от дорожной тряски, предложил составить компанию – все-таки место чужое, мало ли – на что сыщик с улыбкой покачал головой:

– Отдыхайте, дорогой друг. Вам лишние несколько часов сна точно пойдут на пользу, а для меня это всего лишь причуда.

И ушел, вернувшись лишь за четверть часа до приезда Талызина. При этом в руках его был небольшой чемоданчик, но на вопрос, что в нем находится, Холмс отмахнулся:

– Потом, друг мой, все потом. С минуты на минуту вернется граф, и нам нужно срочно подготовиться к приему.

Талызин появился, как и обещал, с наступлением сумерек, причем сделал это весьма эффектно. У входа в трактир вместо почтового возка стояла красивая карета, запряженная четверкой породистых лошадей.

– Приглашения получены, – объявил граф. – Прошу садиться.

– Ну, посмотрим, что там за бретёры такие, – проговорил Холмс, влезая в карету. И, окинув взглядом кожаную обивку сидений, стен и потолка, добавил: – Замечательный кеб. Лучший, что я видел в жизни, клянусь мохнатыми шапками гвардейцев Ее Величества.


Во дворце графа Шереметева и вправду собрался чуть ли не весь высший свет Петербурга – дамы в роскошных платьях, чопорные господа в дорогих костюмах, практически все с моноклями либо пенсне, и золотыми цепочками от часов, свисающими из жилетных кармашков. Ну и, разумеется, военные, сверкающие орденами, эполетами и напомаженными усами, кончики которых завивались порой весьма причудливо.

Холмса и Ватсона граф Талызин представил как лондонских литераторов, пишущих для английского светского журнала, чем разом отбил у общества интерес к иностранным гостям.

– Нынче в моде все французское, – извиняющимся тоном негромко проговорил граф.

– Вот как? Отчего же, в таком случае, я не вижу среди закусок лягушачьих лапок, виноградных улиток и дождевых червей? – заметил Холмс.

– Ч-червей? – поперхнулся шампанским Талызин.

– Мой друг шутит, – поспешил вмешаться Ватсон.

– Уффф, а я уж подумал, что вы всерьез, – произнес граф, после чего понизил голос почти до шепота. – Кстати, обратите внимание. Вот там, возле колонны, беседует с дамой известный петербуржский бретёр, поручик Луи д’Альбре. Еще до службы в русской армии он потерял глаз во франко-дагомейской войне[29]. Говорят, тамошняя амазонка выгрызла его своими специально заточенными зубами. Не знаю, насколько правдива эта история, но дамам нравится – всегда есть повод расспросить о подробностях.

Действительно, возле колонны стоял широкоплечий высокий мужчина, с лица которого можно было бы лепить статую какого-нибудь воинственного божества, если б не широкая кожаная повязка, пересекавшая это лицо наискось. Прихлебывая из высокого бокала, мужчина курил трубку, время от времени выпуская в потолок клубы сизого дыма – впрочем, даму это никоим образом не смущало.

– Говорят, он снимает повязку только на дуэлях, – продолжил граф. – Достаточно противнику увидеть страшные шрамы, как тот немеет от ужаса, и поручику не составляет труда убить несчастного. Впрочем, предполагаю, что это лишь слухи – не настолько наши офицеры пугливы.

– Согласен, – кивнул Холмс, при этом его ноздри раздулись, словно у гончей, учуявшей добычу. – Вряд ли кадрового военного можно напугать шрамами. Не исключаю, что эти истории о своем глазе сам господин д’Альбре распускает специально – подобные байки нравятся не только дамам, но и войсковому начальству, что весьма способствует продвижению по службе.

В то время как Холмс начал произносить свой монолог, играла музыка, но на середине фразы оркестр прервал ее, дабы передохнуть, и последние слова прозвучали достаточно громко. Многие обернулись – английский язык был в высшем свете менее популярен, чем французский, но, тем не менее, его знали многие. Похоже, д’Альбре входил в их число.

Прервав беседу, он раскланялся с дамой и направился к иностранным гостям. По его походке можно было понять, что поручик настроен более чем решительно.

– Oh, que diable![30] – простонал Талызин.

– Милостивый государь, не потрудитесь ли объясниться? – по-английски рыкнул д’Альбре, приблизившись к гостям.

Вместо ответа Холмс потянул носом воздух и проговорил, обращаясь к Ватсону:

– А вы еще ругали мой табак, доктор. Да он просто амброзия по сравнению с тем, что курит этот французский невежа, позволяющий себе дымить прямо в лицо даме.

– Если ваш друг действительно доктор, это к лучшему, – криво усмехнулся д’Альбре. – Кодекс графа Верже[31] требует, чтобы на дуэли присутствовал врач. Но рекомендую также озаботиться поисками священника.

– Мне он вряд ли понадобится, – лучезарно улыбнулся Холмс. – Но если духовное лицо необходимо вам, то это точно не мои проблемы.

– В таком случае, предлагаю не тянуть время попусту и встретиться на рассвете в Лесном парке, – бросил д’Альбре. – Я, как лицо оскорбленное, выбираю шпагу и бой до смерти. Надеюсь, граф Талызин не откажется быть распорядителем, а ваш друг совместит обязанности врача и секунданта.

– Я постараюсь это уладить, – вторично улыбнулся Холмс.

– Вот и отлично, – проговорил поручик, залпом опрокидывая в себя содержимое бокала. – До встречи.

И, как ни в чем не бывало, направился к даме, судорожно обмахивающей себя веером.

– Oh, que diable! – повторил Талызин, бледнея на глазах.

– Не беспокойтесь, – усмехнулся Холмс. – Как говорят у вас в России, утро вечера мудренее.

* * *

Утро выдалось пасмурным, что, впрочем, неудивительно для осеннего Петербурга.

– Хорошо еще, что дождя нет, – заметил Талызин. – Чрезвычайно мерзко фехтовать в грязи.

– В грязи вообще мерзко делать что-либо, – заметил Ватсон, вылезая из кареты. – Например, копаться в ней, распутывая чужие преступления. Но некоторым это доставляет удовольствие.

Холмс усмехнулся, оценив шутку, которой доктор попытался немного разрядить обстановку – в частности, отвлечь Талызина от мрачных мыслей. Граф винил себя в том, что повел гостей на бал, не проинструктировав подробно о российских правилах хорошего тона, хотя его никто и не обвинял. Напротив, Холмс уговорил его быть распорядителем на дуэли, ибо, по его заверению, никто с этим лучше не справится. Талызин нехотя согласился, при этом даже предоставил Холмсу на выбор несколько своих лучших шпаг. Несмотря на рекомендации владельца, сыщик выбрал не ту, что была наиболее пружинистой и легкой, а самую тяжелую и длинную, скорее больше похожую на рапиру.

– И зачем вам этот вертел? – с досадой проговорил граф. – Бретёры предпочитают боевые шпаги с клинком, заточенным по всей длине, а этой можно только колоть. Жалею, что вообще привез ее.

– Напротив, благодарю вас именно за этот экземпляр, – возразил сыщик. – Француз весьма здоров, так что по быку и вертел…

Д’Альбре прибыл без опозданий, на тяжелой открытой повозке, явно не купленной, а сделанной на заказ. За таким мощным экипажем вполне можно было укрыться во время перестрелки – правда, оставалось неясным, для чего нужен военный экипаж в столице России.

Рядом с французом на скамье сидел еще один человек в черном пальто, чем-то неуловимо похожий на своего товарища – возможно, широченными плечами и невозмутимостью. Правда, лицо секунданта д’Альбре было еще более бесстрастным, словно лик памятника Самсону в Петергофе.

– Ну конечно, – покачал головой Талызин. – Кто же мог быть секундантом д’Альбре как не еще один бретёр, шевалье Анри де Фуа. Даже не знаю, кто из них пользуется более дурной славой – поручик, или его закадычный друг и земляк.

Между тем д’Альбре вылез из повозки, затянулся своей неизменной трубкой, выпустив изо рта клуб сизого дыма, и криво ухмыльнулся, завидев Холмса со шпагой.

– Не тяжеловата ли будет вам сия рапира, сударь? Для столь тощего англичанина она слишком большая и тяжелая.

– Для столь упитанного француза она может оказаться большой проблемой, – парировал Холмс. – Неподъемной, как ваши шутки.

Д’Альбре задеревенел лицом.

– Знаете что, – рыкнул он, – хоть вы и преизрядный хам, но я дам вам фору перед тем, как убью вас. А именно – дабы никто не сказал, что я заколол хилого rosbifs[32], словно беспомощную курицу, я, пожалуй, выпью за ваше здоровье, как бы лицемерно это не звучало.

С этими словами д’Альбре вытащил из повозки внушительную бутыль хлебного вина, и осушил ее прямо из горла, словно пил воду.

– Всегда так делает, – покачал головой Талызин. – Удаль показывает. Не понимаю, как можно, выпив столько хмельного, фехтовать, да еще столь мастерски. Берегитесь, мой друг. Д’Альбре обычно решает все одним уколом, который наносит с быстротою неимоверной.

– Быстро наносит, говорите? – переспросил Холмс, ноздри которого вновь раздувались, словно у сыскной собаки, взявшей след. – Что ж, благодарю вас, учту.

– Только прошу вас, все должно быть по чести, – предупредил его Талызин уже в который раз. – У нас с этим строго. Дворянин, то есть, джентльмен по-вашему, должен уважать равного ему по положению, даже если тот законченный негодяй.

– Я понял вас, – кивнул Холмс.

Д’Альбре швырнул пустую бутыль в кусты, затянулся напоследок и передал трубку секунданту, которую тот немедленно сунул себе в рот.

– М-да, манеры этих типов точно оставляют желать лучшего, – пробормотал Ватсон под нос, сунув слегка озябшие руки в обширные карманы своего пальто.

Инструктаж дуэлянтов, который провел граф, был кратким – впрочем, никто его особо не слушал. Д’Альбре подошел к барьеру – черте, проведенной мелом на земле – и со свистом рассек шпагой воздух.

– Господин Талызин, мы все знаем наизусть дуэльный кодекс моего уважаемого земляка графа Верже, – громко заявил он, когда граф сделал паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. – Примирения меж нами не будет, это ясно. Так зачем повторять по сто раз одно и то же? Давайте быстрее начнем и быстрее закончим, пока в харчевне не остыл мой луковый суп, что я заказал к обеду.

С этими словами француз сдернул с лица повязку – и Ватсон невольно поморщился.

Лоб и щека д’Альбре были изуродованы глубокими шрамами, а в глазнице без век тускло поблескивал глаз, напрочь лишенный зрачка. Не бельмо даже, а, похоже, протез, на редкость скверно выполненный нерадивым стеклодувом.

– Как пожелаете, – сухо произнес Талызин. – Три шага назад! К бою готовсь! Начали!

И тут д’Альбре метнулся вперед со скоростью, для обычного человека невообразимой. Так атакует змея, когда сторонний наблюдатель может увидеть лишь смазанный контур ее тела перед тем, как несчастная жертва начнет корчиться в предсмертных судорогах.

Но и змея порой промахивается – особенно, если цель не попытается бежать или парировать ее выпад, а резко уйдет в сторону. Граф Талызин лишь увидел, как англичанин, в сердце которого была направлена шпага д’Альбре, молниеносно шагнул в сторону… и внезапно в воздухе раздался странный скрежет, какой бывает, когда металл скребет по металлу.

В следующее мгновение взглядам присутствующих представилась странная картина.

Д’Альбре стоял на месте, словно громом пораженный, а из его груди торчала рапира, клинок которой был всажен в грудь француза на две трети. Однако удивительно было не то, что после столь тяжелого ранения дуэлянт остался стоять на ногах, тупо глядя на рукоять оружия, торчащего из его тела.

Странно было иное.

Рапира вибрировала, словно что-то внутри поручика пыталось ее сломать…

Внезапно раздался хруст – и на землю упала рукоять рапиры с огрызком клинка, остальная же часть его осталась в груди д’Альбре.

Пораженный граф Талызин замер на месте, но дальнейшие события и вовсе оказались для него полной неожиданностью, дикой и неестественной, как если бы деревья в парке вдруг повытаскивали из земли свои корни и направились к нему.

Секундант Холмса, доктор Джон Ватсон, вместо того чтобы броситься к д’Альбре и оказать ему помощь, внезапно резко выдернул из карманов руки, в которых были зажаты два армейских револьвера системы «Веблей-Грин», из которых он и начал стрелять… в раненого дуэлянта. Которого, кстати, таковые действия ничуть не смутили. Мало того, д’Альбре взмахнул шпагой и бросился на стрелка.

Однако литые тупоконечные свинцовые пули, весом едва ли не по половине унции каждая, способны были остановить даже медведя. Все двенадцать попали в цель, опрокинув на спину француза, внутри которого что-то премерзко скрежетало.

При этом Талызин как-то упустил секунданта поручика, шевалье Анри де Фуа. А когда, наконец, оторвал взгляд от неестественно дергающегося на земле д’Альбре, то просто счел за лучшее по старой армейской привычке упасть на землю, как делал это не раз при шквальном ружейном обстреле с турецких позиций – ибо нет доблести в бессмысленной смерти.

В руках секундант д’Альбре держал нечто, смахивающее на трубу, с которой книзу свешивалась гибкая металлическая лента. Подобную штуку Талызин видел лишь однажды в журнале «Военный сборник», где рассказывалось о дьявольском изобретении британского оружейника американского происхождения Хайрема Стивенса Максима, которое способно было выпускать шестьсот пуль в минуту…

Тем временем Холмс бросился к графской карете, распахнул дверь, едва не сорвав ее с петель, выдернул из-под сиденья небольшой чемоданчик – и едва успел упасть на землю.

Это было похоже на непрерывную канонаду, какая бывает во время огневого контакта минимум двух рот. Но нет, это стрелял один человек из странной трубы, и лента, свисающая с нее, билась в воздухе, словно кобра, пойманная в шелковую петлю.

Пули выдирали из графской кареты длинные щепки, буквально перемалывая ее в труху, но Холмс уже успел откатиться за толстое дерево. В его правой руке лежал пистолет странного вида с металлическим овальным придатком позади ствольной коробки. В левой англичанин держал простое устройство из двух зеркал, закрепленное на выдвижном держателе.

Выставив руку с пистолетом и держатель из-за дерева, Шерлок принялся стрелять, глядя при этом в одно из зеркал. Немедленно ливень пуль переместился в сторону нового стрелка, но лишь выбил из дерева тучу щепок. Холмс же палил, не взводя курка и не перезаряжая своего оружия. Когда же кончились патроны, он бросил зеркальную конструкцию, одним движением сменил магазин странного пистолета, и вновь принялся стрелять – до тех пор, пока одна из пуль не вошла в глаз секунданта.

Тот вздрогнул, выронил свою трубу, попытался за нею нагнуться – и застыл так, в неестественном полупоклоне. Лишь что-то мерно гудело и щелкало внутри него, как в неисправных настенных часах.

Прошло немного времени – может, три минуты, а, может, и все пять – когда трое оставшихся участников дуэли собрались вместе.

– Что это было, господа? – растерянно спросил граф Талызин.

– Дуэль, – усмехнулся Холмс. – Старое против нового. Шпага против механоида, получеловека-полумашины. К сожалению, шпага проиграла вчистую. Зато пистолеты системы «Веблей-Грин» и «Борхарт С93» выиграли у пулемета Максима. Хотя, думаю, если б это оружие было не в руках froggy[33], возможно, все бы мы сейчас были мертвы.

– Полумашина? Невероятно…

– Невероятно, – эхом слов Талызина отозвался Ватсон, уже копавшийся во внутренностях д’Альбре. Ланцетом, который всегда был при нем, доктор разрезал одежду и кожу трупа, и сейчас уже руки помощника Холмса были испачканы в равной степени кровью и машинным маслом.

– Это просто фантастика! – воскликнул Ватсон. – Тут внутри вместо второго легкого – портативная динамо-машина. Как я понимаю, она заряжала лейденские банки, которые обеспечивали механоиду отличный прицел через искусственное оптическое стекло, расположенное в глазнице. А вот это усовершенствованный механический вычислитель Чарльза Беббиджа, похоже, как-то соединенный с мозгом! Желудок… О боже, у него два желудка! Второй, судя по запаху, – спиртовой бак, соединенный с каким-то двигателем. Вероятно, именно он обеспечивал тот самый скоростной рывок, который мы видели…

– Но как вы догадались?! – воскликнул граф. – Мы месяцами жили рядом с этими… хммм… полулюдьми, и ничего не заметили!

– Вероятно, потому и не заметили, что не знали, какие именно детали нужно подмечать, – ответил Холмс, укладывая в чемоданчик свой странный с виду пистолет. – Меня же в вашем рассказе сразу насторожило, что трое иностранцев являются фактически непобедимыми воинами, убивая одного за другим прекрасно обученных русских офицеров. По этому поводу я на всякий случай по своим каналам навел справки, где можно приобрести новейший пистолет герра Хуго Борхарта, о смертоубийственной скорострельности которого я был наслышан – и выяснил, что в настоящее время продается он лишь в Мюнхене, Цюрихе и Петербурге. Исходя из чего, чтобы не делать солидный крюк во время нашего путешествия, я решил приобрести его в России.

– Контрабандное оружие, – заметил Талызин.

– Возможно, – пожал плечами Холмс. – Но от этого оно не стало хуже.

– Наплевать, – сгорая от нетерпения проговорил граф. – Продолжайте, прошу вас!

– Без проблем, – кивнул сыщик. – Так вот, вчера на приеме вы обмолвились о том, что поручику Луи д’Альбре выгрызла глаз дагомейская амазонка, так называемая «мино». Дело в том, что я периодически просматриваю французскую прессу, дабы быть в курсе, чем дышат соседи-лягушатники. И я прекрасно помню довольно красочный рисунок, выполненный непосредственным участником боевых действий, на котором изображено, как мино выгрызает кусок мяса из шеи французского офицера, вонзив при этом свои ногти ему в лицо[34]. При этом в статье под картинкой сообщалось, что тот офицер умер. Шею д’Альбре прикрывал высокий воротник, но повязка была на том же глазу, что у офицера с картинки. Конечно, это ничего не доказывало, француз мог просто украсть чужую историю, чтобы заручиться успехом у дам. Тогда я стал присматриваться внимательнее и заметил, что поручик пил не шампанское, как все, а тайком подливал себе в бокал жидкость того же цвета из фляги, которую прятал под полой мундира. Потом меня заинтересовала его трубка. В какой-то момент она потухла, но поручик, не заметив этого, продолжал выдыхать клубы дыма. Когда же я принюхался, все стало на свои места. Д’Альбре выпускал изо рта выхлопные газы, а трубка служила лишь для отвода глаз. Кстати, странно, что никто ранее не обратил внимание на излишне укрепленную повозку поручика и не задался вопросом, зачем она ему? Ответ-то предельно прост: столь грузные тела, отягощенные механизмами, мог выдержать только заказной экипаж с коваными осями и двойными рессорами.

– Безумие какое-то, – пробормотал граф. – Но позвольте! Кому все это нужно?

– Думаю, этот вопрос ваши сыщики смогут задать третьему бретёру, – отозвался Холмс. – Теперь у ваших жандармов есть все основания для ареста этого механизированного шпиона-убийцы.

– Но вы сами-то как думаете, кто мог заслать эти машины в Петербург?

Холмс пожал плечами:

– Трудно сказать. Например, несколько лет назад японцы экономили каждую иену, чтобы построить своему императору новый деревянный дворец взамен сгоревшего старого. А сейчас, по моим сведениям, они активно строят броненосцы, миноносцы и дальнобойную артиллерию.

– Зачем? И откуда у них появились такие деньги?

– Это уже вопрос к военным аналитикам, а не к скромному сыщику, – пожал плечами Холмс. – Однако очевидно, что тот, кто дал им деньги и чертежи новейших боевых машин, вполне мог потратиться и на нескольких совершенных разведчиков для засылки их с миссией в столицу предполагаемого противника.

– Я немедленно доложу все это наверх, – горячо произнес Талызин, пожимая руку англичанину. – Благодарю вас от всей души! И последнее. Судя по останкам этих машин, для меня уже очевидно – это война. Может, не завтра, может, лет через пять-десять, но она неизбежна. Многим Россия словно кость в горле, слишком многим. Но как вы думаете, велики ли у нас шансы выстоять в этой войне? Судя по этим механизмам, наши противники обладают очень высоким потенциалом.

– Так-то оно так, – усмехнулся Холмс. – Только вот, насколько я знаю, ни у кого из них нет таких преимуществ, как русские дороги, русская зима и русская решимость без раздумий рискнуть собственной жизнью ради того, чтобы убить своего врага. Думаю, совокупность этих трех факторов дает вашей стране неоспоримое преимущество, и даже если весь мир разом решит пойти на вас войной, боюсь, ничего у него не выйдет…

# Сноски

1

Начальник Королевской военно-морской авиаслужбы Великобритании.

2

Италия, не способная противостоять военному флоту Великобритании, официально уведомила Германию и Австро-Венгрию об отказе в военной помощи союзникам в случае английской агрессии.

3

Джон Уилсон Кармайкл (1800–1868) – британский художник-маринист.

4

«Шотлашка» (англ. сленг).

5

Гордый, как шотландец (фр.).

6

Всегда быть лучшим (лат.).

7

Одно из пяти зданий, составляющих комплекс Адмиралтейства, в котором размещались зал заседаний Комитета, другие официальные залы и резиденции лордов-заседателей.

8

Газета Kölnische Zeitung от 21 января 1915 года.

9

Высшая военная награда Великобритании, вручаемая за выдающийся героизм, проявленный в борьбе с врагом, солдатам и офицерам британской армии, Королевского флота и воинам армий союзников, совершивших выдающиеся действия в бою в интересах британской Короны.

10

Имеется в виду французское окно – панорамное окно до пола со шпультовыми или раздвижными створками.

11

По английским законам лица младше 21 года могли вступать в брак лишь с согласия родителей или опекуна; в Шотландии возрастной ценз был существенно ниже (14 лет для мужчин, 12 – для женщин), а сама церемония предельно упрощена. Этим пользовались идущие против воли семьи пары, выезжавшие в Гретна-Грин, первую из находящихся на шотландской территории деревень, по дороге из Лондона. В описываемые времена единственным условием для заключения брака было трехнедельное пребывание в Шотландии хотя бы одного из пары.

12

Образ действия (лат.).

13

Автор в курсе, что Yes, weekly from Southampton,

Great steamers, white and gold,

Go rolling down to Rio…

14

Тайное убежище католического священника во время преследования католиков.

15

Отсыл к «Отелло» – Ревности остерегайтесь,

Зеленоглазой ведьмы, генерал,

Которая смеется над добычей.

16

О событиях, связанных с клубом «Солнце бессонных», см. рассказ «Убийце требуется сыщик».

17

Чарльз Томпсон Ричи, 1-й барон Ричи из Данди (1838–1906). Британский промышленник, политик от партии консерваторов, находился в Палате Общин с 1874 до 1905 года, в котором получил наследственный титул барона Ричи из Данди. С 1886 по 1892 год управлял департаментом по делам местного самоуправления. Был министром внутренних дел с 1900 по 1902 год и канцлером казначейства Великобритании с 1902 по 1903 год.

18

Помимо Рентгена, с катодными лучами (X-лучами) экспериментировали также Тесла и Герц. Но именно после экспериментов Вильгельма Рентгена, обнаружившего, что при прохождении X-лучей через ткани кисти на фотопластинке формируется изображение костного скелета, произошел переворот в диагностике. Однако первые рентгеновские аппараты значительно отличались от современных. Они давали очень высокие дозы облучения, как пациентов, так и медперсонала, обслуживающего аппарат. Один из таких аппаратов, сохранившийся до наших дней, был создан в 1896 году. Он давал снимки, сравнимые по качеству с современными, однако доза облучения от него превышала уровень радиации от современного аппарата в 1500 раз, а для получения отчетливого снимка пациенту следовало лежать под источником рентгеновского излучения 90 минут.

19

«Достопочтенный» – в данном случае крайне официальное обращение к сыну барона, используется главным образом при адресации писем (на конвертах и т. п.). В тексте письма, а также при упоминании лица в речи или в газетной публикации, «достопочтенный» не указывается. Назвать Джеймса Кройдона «достопочтенным» могли бы на сугубо официальном приеме при объявлении о его прибытии. Назвать его так в обыденной речи – верх напыщенной безвкусицы.

20

Демисеркль (от фр. demi-cercle – полукруг) – вид защиты в фехтовании на шпагах или рапирах. Данная защита относится к категории защит с ответной атакой.

21

Перевод А.А. Штейнберга.

22

Перевод Ю.Б. Корнеева.

23

Free – свобода (англ.).

24

Paddy – уменьшительное имя от Патрик, оскорбительное прозвище для ирландцев.

25

Arthur – Ruhtra.

26

Бретёр (от фр. brette – шпага) – любитель драться на дуэлях, достигший мастерства в этом деле. В XVII–XIX вв. бретёры сами являлись зачинщиками ссор, специально провоцируя оппонентов на смертельный бой.

27

Фон Криденер Николай Павлович (1811–1891) – генерал от инфантерии; во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов в чине генерал-лейтенанта командовал IX-м армейским корпусом в составе Дунайской армии.

28

Шильдер-Шульднер Юрий Иванович (1816–1878) генерал-лейтенант; во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов – начальник 5-й пехотной дивизии.

29

Боевые действия между Францией и африканским государством Дагомея, ведшиеся с перерывами в 1890 (Первая франко-дагомейская война) и 1892–1894 (Вторая франко-дагомейская война) годах, закончившиеся потерей Дагомеей независимости и образованием колонии Французская Дагомея (ныне – Республика Бенин).

30

О, черт! (фр.)

31

Наиболее авторитетный французский дуэльный кодекс, суммирующий правила проведения дуэлей (принят в 1879 году).

32

Rosbifs (фр.) – жаркое. Так презрительно называют французы англичан, которых помимо всего прочего считают обжорами.

33

«Лягушатник» (англ.) – так англичане презрительно называют французов за то, что во французской кухне присутствует блюдо из лягушачьих лапок.

34

Реальный факт. В настоящее время этот рисунок – экспонат Музея на набережной Бранли в Париже.